Например, к тому, что мужчина, которого ты любишь много лет и от которого научилась защищаться как от стихийного бедствия, вдруг стоит напротив и спокойно говорит: «Я люблю тебя».

Не «скучал».

Не «хочу вернуть».

Не «ты мне нужна».

А именно так.

Прямо.

Как факт.

Как воздух.

Как будто у этих слов не может быть другого веса, кроме настоящего.

Я смотрела на Максима и не могла вдохнуть.

Вообще.

Сердце колотилось так, что, казалось, если сейчас открыть рот, из меня вместо слов вылетит один сплошной нервный инфаркт.

— Скажи что-нибудь, — попросил он тихо.

И вот в этом был весь Максим. Мог выбить землю из-под ног одной фразой, а потом еще и стоять такой большой, красивый и неожиданно уязвимый, будто это я сейчас решаю, жить ему дальше или нет.

— Я тебя ненавижу, — прошептала я.

Он моргнул.

— Это плохой знак?

— Это знак того, что ты сказал это именно сейчас, когда я и так еле живая от всех эмоций!

Он чуть выдохнул. Понял. Не про ненависть.

Про перегруз.

— Прости.

— Не смей, — сразу сказала я. — Не смей сейчас извиняться за это.

Я сделала шаг к нему.

Потом еще.

Подняла руки. Коснулась его лица. Щек. Щетины на подбородке. Теплой кожи. Как будто проверяла — живой? Настоящий? Это правда происходит?

— Господи, — пробормотала я. — Как ты вообще дожил до своих лет, если умел молчать с таким количеством опасных слов внутри?

Он усмехнулся чуть-чуть.

— Плохо.

— Верю.

Я смотрела на него и понимала: все мои страхи никуда не делись. Ни один. Я все еще боялась. Снова довериться. Снова переехать. Снова стать «мы» не в пожарном режиме, а по-настоящему.

Но поверх этого всего было другое.

Любовь. Та самая, которой я пыталась не давать имени слишком долго.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я.

И все.

Сказала.

Мир не рухнул.

Потолок не упал.

Никто не умер.

Только Максим закрыл глаза на секунду, как будто я только что сняла с него бетонную плиту.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Нет.

— Вера.

— Ты уже охренел от счастья, хватит.

— Повтори.

Я улыбнулась сквозь подступающие слезы.

— Люблю тебя, Орлов. Доволен?

Он открыл глаза.

В них было столько всего сразу — облегчение, нежность, голод, благодарность, вина, счастье, что у меня самой перехватило дыхание.

— Да, — сказал он. — Очень.

И поцеловал меня.

Если раньше все наши поцелуи были как огонь — то этот был как возвращение домой после долгой войны.

Глубокий. Медленный. Жадный и бережный одновременно. В нем не было больше недосказанности. Только правда. Та самая, которая до этого жила где-то под ребрами и теперь наконец-то вышла наружу.

Я прижалась к нему всем телом.

Он поднял меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Посадил на стол, встал между моих коленей, не отрываясь от губ.

— Максим… — выдохнула я.

— М?

— Я сейчас очень счастливая и очень злая одновременно.

— Почему злая?

— Потому что ты должен был сказать это намного раньше.

Он уткнулся лбом мне в лоб.

— Знаю.

— Идиот.

— Тоже знаю.

— Самонадеянный, тяжелый, невозможный идиот.

— Но твой.

Я закатила глаза, но не успела ничего съязвить, потому что он поцеловал меня снова. Шею. Скулу. Висок. Лоб. Так, будто торопился наверстать все годы дефицита.

У меня руки дрожали. Ноги тоже. И сердце.

От всего сразу.

— И что теперь? — прошептала я.

— Теперь, — сказал он, целуя уголок моих губ, — мы выходим и говорим правду. Потом переживаем этот ад до конца. Потом ты с детьми возвращаешься домой.

— Это ты уже решил, да?

— Нет. Это я очень надеюсь.

Я посмотрела на него.

Долго.

Потом провела пальцами по его щеке и тихо сказала:

— Я подумаю.

— Уже прогресс.

— Не наглей.

— Поздно.

И именно в этот момент в дверь кабинета постучали.

Мы замерли.

— Да, — хрипло отозвался Максим, не отстраняясь.

На пороге показался Коля.

Бедный человек.

Если бы существовала премия за умение сохранять лицо в самых неудобных обстоятельствах, он бы давно был миллиардером.

— К вам журналисты, — сказал он ровно. — И… дети тоже уже спускаются.

Я прикрыла глаза.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Счастье не может длиться дольше четырех минут без вмешательства потомства и прессы.

Максим тихо рассмеялся мне в шею.

— Пошли, любимая.

И от этого слова у меня внутри снова все перевернулось.

---

Глава 34. Максим

Журналисты ждали у ворот так, будто им пообещали бесплатный скандал, зрелище и, возможно, немного человеческой крови в моральном смысле.

Впрочем, так оно и было.

Но сегодня правила диктовал я.

Точнее — мы.

Когда мы с Верой вышли на крыльцо, шум поднялся сразу. Вопросы полетели, как камни:

— Правда ли, что вы снова вместе?

— Вера, вы вернулись к бывшему мужу из страха?

— Максим, это попытка восстановить имидж?

— Ваши дети действительно находились под угрозой?

— Связаны ли задержанные с вашей семьей лично?

Я взял Веру за руку.

Крепко.

Не демонстративно даже — естественно.

И увидел, как это заметили все.

Хорошо.

Пусть видят.

Пусть привыкают.

— Угрозы в адрес моей семьи были реальны, — сказал я четко. — Люди, причастные к ним, задержаны. Следствие продолжается. Остальное — поле для работы правоохранительных органов, а не сплетен.

Кто-то крикнул:

— А Вера Ланская действительно вернулась к вам ради безопасности детей?

Я уже собирался ответить сам, но Вера легонько сжала мою руку.

И выступила на полшага вперед.

Господи, как же она была хороша в такие моменты.

Спокойная.

Собранная.

Красивая так, что у половины этой стаи, наверное, уже чесались ручки придумать про нее еще какую-нибудь гадость.

— Я вернулась туда, где находится мой дом и отец моих детей, — сказала она ровно. — И если кому-то хочется свести любую женскую боль, страх или любовь к расчету — это говорит не обо мне.

Тишина ударила так звонко, что я почти физически почувствовал, как до некоторых дошло.

Не до всех, конечно. Мир был бы слишком прекрасен, если бы до всех.

Но достаточно.

Еще один голос:

— То есть вы снова пара?

Я повернул голову к Вере.

Она посмотрела на меня.

И, черт бы меня побрал, улыбнулась.

— Да, — сказала она.