Вселенные Высоцкого. На серебряных струнах времени. Поэзия, театр, концерт, кино - Доманский Юрий Викторович - Страница 4

Действенность усиливает и использование, как мне казалось в детстве, литературного эквивалента не очень приличного слова: джинна могло бы обидеть и само неприличное слово, но куда как более обидел заменивший его умный эвфемизм; джинн не понял этого слова, однако, подобно юному мне, догадался о его значении, начав отвечать на слова физическим действием. Как видим, мотивировок сюжетного хода тут может быть немало, и все они вырастают из придуманного мной по контексту смысла слова «амбиция», смысла, напомню, не имеющего ничего общего ни со словарным, ни с авторским значениями.

И тогда естественен вопрос: для чего нужны все эти рассуждения, если они не просто не входили в авторское намерение (это, согласимся, не так уж и плохо, когда какой-то смысл рождается за пределами того, что автор имел в виду), а стали результатом необразованности слушателя? Пока не отвечаю на этот вопрос, ведь есть и второй пример правильно услышанного, но неправильно понятого в «Песне-сказке про джинна».

Ближе к финалу возникает неизвестное мне в детстве слово «аспид» (немного странно, что слово это не было мне знакомо, ведь оно зачастую встречается в сказках, обозначая не только конкретно змея или змею, но и вообще какое-то нечестивое существо); в моём толковании это слово было женского рода – «аспида», с ударением на первом слоге, то есть в песне, на мой детский взгляд, это был винительный падеж – что показали (тогда как в действительности падеж дательный – кому показали). В моём понимании «аспиду» показала джинну приехавшая милиция: «Вот они подъехали – показали аспиду!» Что обычно показывает милиция? Ответ простой: какой-то документ, удостоверение или ордер на обыск либо же на арест. Об этом я знал из советских фильмов. Только не знал, что бумага, которую показывает милиция, входя в чью-либо квартиру, называется «аспида».

Песня Высоцкого, как мне казалось, просветила меня в этом плане; вернее, я сам просветился. Что же получилось с моими выводами при неверном понимании слова? Благодаря появлению «аспиды» роль милиции в песне оказалась существенно скорректирована: милиционеры ведут себя согласно букве закона – приехав по вызову, они, прежде чем арестовать разбушевавшегося гостя, показали ему необходимую в таких случаях бумагу-«аспиду», из которой следует, что задержание хулигана производится на законных основаниях. Далее из этого я делал вывод о том, что закон у нас на стороне «наших» людей, даже таких, как не очень путёвый ролевой герой песни Высоцкого. И это не могло не радовать: уж если власть защитила такого пьяницу, то меня, порядочного человека, точно защитит, и гарант тому – сам Высоцкий. Вместе с тем я понимал и скрытую за всем этим иронию, присутствующую в песне. Ирония для меня ещё более усиливалась как раз благодаря появлению «аспиды»: милицию совершенно не удивило появление джинна в обычной московской квартире, они даже соблюли предусмотренные законом процедуры – показали заранее подготовленную «аспиду». Может, именно под воздействием столь важной бумаги джинн ничего и не смог «супротив милиции»? Конечно, такое прочтение усиливало и без того присущую сегменту о приезде милиционеров иронию, а значит, не противоречило авторскому намерению. Хотя, конечно, это намерение корректировало.

Теперь попробую обобщить сказанное насчёт обоих правильно услышанных, но неправильно понятых слов из «Песни-сказки про джинна». Получилось, что оба эти слова, «амбиция» и «аспида», существенно уточняли для меня характер ролевого героя песни.

Прежде всего, он знает слова, которых не знаю я, а стало быть, не такой уж он и сниженный. Скорее всего, знание этих слов говорит о получении им образования (мне есть к чему стремиться). И в мире ролевого героя эти слова находятся на надлежащих местах – используются в диалоге с джинном и при описании случившегося. Прибегая к слову «амбиция», ролевой герой даёт волю эмоциям, тем самым провоцируя собеседника на демонстрацию физической силы, того, чем этот джинн и славен; умное слово пришлось как раз кстати в плане развёртывания событийного ряда песни. «Аспида» же, воспринимаемая мною как что-то из профессиональной лексики советских милиционеров, приближает развязку – не просто супротив милиции ничего не смог джинн: не смог он против той милиции, у которой есть специальная бумага, подтверждающая данные государством права: «Вот они подъехали – показали аспиду! // Супротив милиции он ничего не смог». Как видим, сообщение о том, что джинн оказался не способен оказать сопротивление милиции, находится как раз после слова «аспида».

И тогда получается, что оба слова, правильно услышанные, но неправильно понятые, не только не противоречат традиционному пониманию смысла песни, но и даже это понимание углубляют: и в плане раскрытия характера ролевого героя, и в плане формирования диалога между ролевым героем и персонажем, и в плане развития действия, развёртывания событийного ряда песни, и даже в плане представления социального контекста – роли милиции в сюжете и в жизни простого советского обывателя.

Теперь же, спустя несколько десятилетий после описанных здесь ошибок восприятия, я не только признаю свою необразованность и тогдашнее нежелание постигать неизвестное (кстати, слова «воронок», куда с размаху кинули милиционеры джинна, я тоже не знал, однако по контексту идентифицировал его значение правильно), но и делаю для себя куда как более важный вывод: неправильно понятые слова в песне Высоцкого оказались способны заставить слушателя не только потреблять смыслы готовые, смыслы, в песне имеющиеся, но и порождать свои смыслы; да, этих смыслов как будто и нет в тексте, они есть лишь в сознании слушателя, но в процессе их сотворения слушатель становится участником творческого акта и почти что соавтором произведения. А признавать себя соавтором Высоцкого – это, что называется, дорогого стоит, пусть даже признание это и осуществляется только в плане самооценки.

Между тем чем дальше от нас время, когда творил поэт, – вернее, время, в котором он творил, – тем больше художественно воспроизводимых им реалий оказывается в сфере непонятного, а стало быть, нуждающегося в пояснении. Поэтому специалисты по Высоцкому уже не только констатируют необходимость создания комментариев ко многим его стихам и песням, но и создают их.

Однако тут я выскажу крамольную с точки зрения научной истины мысль: комментарии способствуют появлению конкретных знаний, но при этом способны уничтожить такую заманчивую вещь, как сотворчество, на корню убить процесс сродни тому, что я описал выше; художественная реальность, как мне кажется, иногда не хочет, чтобы её объясняли в категориях реальности физической, а требует к себе совершенно особого подхода, в котором находится место и тем смыслам, которые автор совсем не имел в виду, но которые видит только читатель или слушатель из своего конкретного времени и конкретного пространства. И да, это может обогатить текст, заставить его надолго пережить то время, в которое он был создан; и произойти это может даже в том случае, когда текст был написан на какую-либо актуальную для того времени тему. Похоже, один из признаков шедевра – как раз возможность вот такого смыслового достраивания слушателем или читателем. В стихах и песнях Высоцкого наш молодой современник вполне способен отыскать что-то своё, такое, чего не видели предшественники, а значит, тексты Высоцкого продолжают жить и быть актуальными, демонстрируя свою универсальность.

С вашего позволения я ещё немного побуду в своём школьном детстве, рассказав о том, как приходил Высоцкий в мой мир, – конечно же, голосом, через песни. И по сей день приходится слышать мнение, что официально в СССР песни Высоцкого при его жизни не издавались, то есть на Всесоюзной фирме грамзаписи «Мелодия», монополисте в этой сфере, они в 1960–1970-х годах в виде грампластинок не выходили. Такое мнение не раз опровергалось, но, учитывая его жизнестойкость, позволю себе указать на то, что песен Высоцкого на «Мелодии» было издано не так уж и мало. Профессор из Казани Антон Афанасьев аналитически систематизировал прижизненные пластинки Высоцкого, вышедшие в СССР, и в результате получилась следующая картина: с 1968 по 1977 год на фирме «Мелодия» вышло семь небольших пластинок, на каждой было по три-четыре песни (такие пластинки тогда называли миньонами); некоторые из них повторялись на разных пластинках, так что общее количество песен Высоцкого на отдельных миньонах составило 24. Ещё семь песен оказались представлены на шести сборных пластинках.