Маньчжурский гамбит. Книга шестая - Барчук Павел - Страница 9

Я с уважением посмотрел на эту удивительную женщину, потом не удержался и поцеловал ей руку. Искренне.

Из столовой направился прямиком к Осееву. Велел ему вытащить из подвала Приходько. Пора было привести наш главный козырь в подобающий вид.

Через десять минут пред мои светлые очи предстал очкарик. Я не стал заходить в контору, ждал его на улице. Нечего гниде делать в моём кабинете. Приходько зябко ёжился и мелко трясся – то ли от холода, то ли из-за страха.

Выглядел он, надо сказать, куда лучше вчерашнего.

Ночью я велел Шэню намазать ему физиономию какой-нибудь своей травяной дрянью. Старик поворчал, что тратить хорошее снадобье на такого человека – оскорбление для трав, но сделал. И теперь синева на скуле из густо-фиолетовой стала блёкло-жёлтой, а опухоль под глазом почти сошла.

Китайская медицина, чтоб её.

– В баню его, – распорядился я. – Отмыть, побрить, ногти постричь. Волосы причесать. Потом Селиванов выдаст чистое бельё и приличный костюм из наших запасов. Сорочку белую.

Приходько замер. Медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его физиономии отразился такой ужас, какого не было даже вчера в подвале во время нашей «дружеской» беседы.

– В-ваше сиятельство… – заголосил Приходько и попытался упасть мне в ноги. – Не надо… Господи, не надо…

– Чего не надо? – спросил я, попутно делая шаг назад. Этот придурок всё-таки ухитрился рухнуть на колени и теперь активно ловил мою руку, не иначе как для лобзания.

– Мыть не надо! И бельё чистое не надо! Я знаю, зачем это! Я всё понял!

Очкарик принялся раскачиваться из стороны в сторону и завыл ещё громче.

– Христом богом молю, не убивайте! Я всё сказал, всё, что знал! Я и завтра скажу, и послезавтра! Не надо меня обмывать!

Парни Осеева переглянулись. Один не удержался и хмыкнул.

А до меня наконец дошло.

Ну конечно. Покойников обмывают и одевают в чистое. Эта гнида решила, что его готовят к погребению. Заранее, чтобы потом не возиться.

– Матвей Семёнович, – позвал я бьющегося в истерике очкарика. – Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.

– Разговаривать… – эхом повторил очкарик.

– Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?

Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.

– Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!

– Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.

Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.

Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.

Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.

Отодвинул холстину и замер на пороге.

Тимофей стоял.

Не сидел, а именно стоял – держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.

– Ты чего вытворяешь? – рявкнул я.

Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.

– Тренируюсь, Павел Саныч.

– Ложись немедленно.

– Не могу, ваше сиятельство. – Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. – Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.

Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.

– Долго так стоишь?

– Дык… – Тимофей задумался. – Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.

Пять минут, выходит. Может, шесть.

– И как?

– Нормально, – соврал вахмистр.

Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.

Ну вот. Всё, как я и думал.

Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.

Такого человека спасать надо от него самого.

Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.

Через пять минут явились оба. Причём вместе – видимо, столкнулись во дворе.

Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.

– Вставал, – констатировал он мрачно.

– Вставал, – подтвердил я.

Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.

– Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?

– Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, – упрямо буркнул казак. – Постою чуток и всё.

– Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? – ласково поинтересовался Лебедев.

– Знаю. Тем, что я на крестинах буду.

Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.

– Господа. Давайте зайдём с другой стороны, – мне пришлось срочно искать выход из ситуации, – Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?

– Так вот же, в дальней комнате.

– А где мы планировали проводить крестины?

Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:

– Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.

– В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, – возразил я.

Управляющий крякнул, соглашаясь.

– А здесь что? – моя рука очертила круг в воздухе, – Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.

Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Логично, – признал он. – Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.

– Вымоем, – тут же отозвался Селиванов, оживившись. – Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.

– И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.

Тимофей вскинулся.

– Павел Саныч, я не сяду.

– Сядешь.

– Не сяду! – Вахмистр даже покраснел от возмущения. – Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?

– Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, – сурово отрезал я, – И чудом остался жив.

– Всё одно не сяду.

Вот же упёртый чёрт.

Я посмотрел на него в упор.

– Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.

Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.

– Я тебе предлагаю сделку. Сидишь всё таинство на стуле. Но когда батюшка начнёт погружать младенца в купель – встаёшь. Вот в этот самый момент. И стоишь, пока он нужные молитвы не прочитает.

Тимофей задумался. Я прямо видел, как в его башке крутятся шестеренки.

– И это… по-божески будет? – спросил он наконец.

– По-божески, – заверили мы казака хором.

– И слово моё выйдет исполненным?

– Полностью, – я похлопал Тимоху по руке, – Ты обещал встать. Встанешь.

Вахмистр помолчал ещё немного. Потом согласился.