Последний выключает свет - Калинин Сергей - Страница 48

На самом деле, все оказалось не так страшно. Если верить ходокам поопытнее, а они нашлись, и не верить им поводов не было, то в первые дни протестов силовики жестили уж слишком и с явным перебором. Потому сейчас ситуацию отпустили и играли роль справедливых, хороших, но несчастных в своей обязанности сажать заблудших. И только массы: серые, обманутые и проплаченные, состоящие из неработающих граждан с низкой организацией и интеллектом имели неосторожность выйти на улицы что-то там требовать. И только по этой причине мест в их отеле оказалось так мало, а вентиляция и сантехника не выдерживали нагрузок. В общем, для людей было все, но виноваты люди сами. Ничего нового, и Руслан отметил, что сам он, теоретически, с учетом прописки и отсутствием работы под эту категорию подходил идеально.

Скоро раззнакомился. Точнее, здесь быстро узнавали друг о друге, и нигде так быстро не раскрывается твоя сущность, как в камере. Прошел первый страх и вдруг оказалось, что жить очень даже можно. Следить за собой, следить за словами, да просто быть приличным человеком, и все будет хорошо. Ну, настолько хорошо, насколько это возможно в тюрьме. Сложно было просто помыться. Туалет… Сначала сложно, потом ничего. Привыкаешь. Кого-то приводили, кого-то уводили. Свет не выключался, и это было самое противное. Утром отвели в другую камеру и его. «Черт. Только привык», — Руслан подумал, что уходить не хочется. Точнее, снова страх, что в новой «хате» будет иначе. «Ну, слава богу. Здесь тоже ничего. Даже получше. Меньше народа — больше кислорода», — первое, что он оценил — это то, что здесь на шконку было всего два человека. Встретили как родного. Здесь все сидели по трое, а то и четверо суток и очень ждали новостей.

— Что нового? — Руслан переспросил вопрос, тщетно пытаясь вспомнить, что же на самом деле случилось. — Говорят, что экономика рухнет. На днях. Ну, мы это последние лет десять слышим, но они постоянно умудряются где-то находить деньги. Мне бы уже не одалживали, но, как я понимаю, государству стрельнуть до зарплаты у богатого соседа чуть проще. Пишут, что мы победим, и говорят, что до Нового Года. Но, если честно, все тоже, что и четыре дня назад. Без нас там мир не изменился.

— Посадят всех, — молодой парень, как потом узнал Руслан, программист, подвел неутешительный итог.

— Сто процентов. Сейчас начнется зачистка. Всех, кто хоть как-то на виду, показательно посадят, — с ним согласился мужчина в возрасте.

«Это и ежу понятно. Причем, кажется, не так давно Лене об этом говорил», — Руслан усмехнулся, вдруг подумав, что о Лене думает слишком часто, и сейчас очень надеялся, что она все же благополучно добралась домой. Программист Илья, веселый парень, разработал систему упражнений и теперь делился своим опытом, приглашая немного размяться. Вдруг действительно захотелось размяться, и Руслан с оптимизмом поддержал идею. Все сознательную часть своего существования спорт был для него темой далекой. Пару раз катался на коньках, да ходили как-то на хоккей. Но там ситуация была иная: VIP — ложа, рядом люди, весьма авторитетные, коньяк, бутерброды. Черт его знает, кто там за команду переживал, но было весело. «Я не то, что счет, я кто играл не помню. Но, помню, весело было. И баню потом помню», — он вдруг подумал, что ничего интересного в тех временах, которые он считал счастливыми, и не было. «Сейчас у меня жизнь и веселее, и… И что? И полна приключений. Вот теперь я еще и осужденный. И теперь при устройстве на работу, придется сказать, что мотал срок. Правда, маленький и ни за что, но кому это важно? Зэк, он и в Африке зэк. Хотя можно и соврать. А если так дело пойдет, то все будут с пометкой, так что оно и нормально. Раньше сел — раньше выйду. О чем это я? Спорт! Я же спортом занимаюсь!», — последние секунды планки Руслан выдержал с трудом, потеряв мысль своих рассуждений о будущем и настоящем. Даже дыхание сбилось от напряжения, и показалось, что мышцы приятно побаливали. «Все, начинаю заниматься спортом. Хотя… Я и так нормальный. У меня от природы сложение хорошее, — он вдруг нашел повод ничего не делать и тут же осек сам себя. — А будешь еще лучше. Как этот… Джек Воробей. Я же почти он», — не без удовлетворения отметил, что сходство признавал и сам, и сейчас, как никогда, хотелось выглядеть хорошо.

Суд прошел буднично и обидно. Он готовил слово, мысленно репетировал речь и даже подумал, что его могли бы потом напечатать где-нибудь. Может, даже прочтет Лена. «Не прочтет, я ей сам подсуну при случае», — как-то раз сказал себе, признавая, что главной задачей ставил не оповестить мир о несправедливости, а опять понравиться ей. Впрочем, говорить не пришлось. Он тупо смотрел в экран монитора, где зачитали обвинение, свидетель в маске рассказал, как непотребно вел себя гражданин Баринов, и судья определила его на пятнадцать суток по самой знаменитой статье, лидера хит-парада уголовного кодекса, двадцать три тридцать четыре. Обескураженный Руслан вошел в камеру, развел руками и безразлично бросил коллегам:

— Что это было?

— Сколько? — обескураженный вид Руслана встревожил сокамерников.

— Пятнадцать.

— Так чего паришься. Нормально, — рассмеялся кто-то в дальнем углу. — А ты думал, извинятся и отпустят.

— Я не успел там даже подумать, — Руслан отошел от двери, и она тут же распахнулась.

— Баринов, с вещами.

В этот раз куда-то везли. Наверное, было страшно. Рядом сидели лица явно не политические. Они с интересом слушали его историю, посмеялись, кажется, даже посочувствовали. Впрочем, до политики здесь дела никому не было, а вот как выживать, как прятать и как пронести с собой в камеру много полезных вещей, ему рассказали. Выходило, что он единственный ничего не имел и, самое смешное, в этом кругу выглядел самым неподготовленным.

Новая камера, новые соседи, нормальные люди. Ничего страшного не случилось, к запаху не привык, но и не воротился. Вши, дым сигарет, еда. Не из печи, не ресторан, но с голоду не умрешь. Кто-то храпел, кто-то чесался, бомж Боря провонял так, что пришлось его насильно раздеть и помыть. Находиться рядом сил не оставалось. Порой было очень смешно, но чаще грустно. Политические в массе оказались ребята очень интересные, интеллектуалы. Двое постоянно упражнялись в английском, парочка играла в шахматы без доски, много интересных историй, рассказов о жизни, работе. Порой открывал действительно удивительные вещи и не уставал поражаться, как эти люди, успешные, умные, которые могли выбрать страну и зарабатывали действительно хорошие деньги, не побоялись выйти. Но особенно поразили слова врача, Корзуна Вениамина Николаевича, представительного, солидного, очень приятного и образованного мужчины лет пятидесяти:

— Боюсь, все может быть напрасно. Мы вышли, мы высказали свою точку зрения, мы возмутились пренебрежением и хамством. Мы хотели лишь справедливости, и как нормальные, здравомыслящие люди верили в то, что нужны этой стране. Нам показали наше место и показали, что дубинки стоят дороже наших знаний, и что врач, отслуживший столько лет, достоин меньшего доверия, чем странный человек без имени, спрятавший лицо под маской. Интеллигенцию давно сравняли с землей, а сейчас, когда мы вдруг взяли слово, нас просто…, — он не нашел нужных слов и продолжил, через короткую паузу, в полной тишине. — Нас нет. Мы не нужны. Мы не силах бороться с организованной группой. Пусть они и низкого интеллекта, пусть не знают историю и не имеют знаний, пусть они ничему не учились и верят в то, что приказы им отдают боги, но они сильнее. И не важно сейчас, кто победит. Страна обречена. Нужно уезжать. Пусть лечат себя сами. Мне здесь делать нечего. Давно зовут. Кажется, пора.

Заведующий отделением, хирург, очередь к которому была расписана на полгода вперед, человек, который читал лекции, которого носили на руках, он сдался, и было видно, что нет в нем веры. Отчаяние, боль, обида, да даже зависть. Зависть к тем, кто в счастливом неведении жил легче, твердо веруя в правильность выбранного пути и в то, что на их жизнь врачей хватит.