Последний выключает свет - Калинин Сергей - Страница 22

— Здравствуйте, — женщина вошла.

Растерявшись, Лена даже не спросила, кто и зачем, просто приоткрыв дверь и не возражая, когда незнакомка вошла.

— Вы удивлены? — женщина бросила не оборачиваясь, пройдя на кухню и присев к столу у окна. — Я именно так вас и представляла: красивая, молодая, уверенная. Все правильно.

— Что правильно? Кто вы, и что происходит? — Лена стояла у двери, и предчувствие уже шевельнулось в груди.

— Я жена Родиона. Вы не знали, что он женат?

«Бог мой! Я думала, так в кино бывает. Я любовница, сижу рядом с женой и должна что-то говорить. Что? Объяснять, что не знала? Или не хотела знать? Мы никогда не говорили об этом. Он не говорил. А я? Я ведь догадывалась. Или знала, но не хотела знать наверняка? Дура!», — Лену прошиб холодный пот, и земля уходила из-под ног. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

— Хотите чая? — она скорее прошептала, чувствуя, что голос пропал.

— А выпить нет? Меня Галина зовут.

— Только вино.

— Без разницы. Хотя водки было бы лучше, — женщина нервно усмехнулась. — Но вы приятная. Даже жаль.

— Почему жаль? — Лена достала фужеры, начатую бутылку вина, в которой оставалось чуть больше половины.

— Скандалить не хочется.

— И незачем.

Они посмотрели друг на друга, пристально, словно бойцы перед поединком, чокнулись, выпили до дна. Мандаринка, пара кусочков сыра, шоколадка — нехитрая закуска осталась нетронутой.

— Вы собираетесь жениться? — Галина, как показалось, обреченно сказала слова, которые дались с трудом.

«А я хотела замуж? Я любила его? Судя по всему, прямо сейчас я его ненавижу. Но так не бывает. Еще вчера… А что вчера. Вчера его не было. Его два дня не было. Должен сегодня прийти. Или завтра. Не помню. Работы много. Кажется, я его не особо и вспоминала. С ним интересно, но замуж… Какая она приятная. Совсем несчастная. И ведь хорошая. А я? Я любовница! Ужас!» — мысли пролетели, как картинки, мгновенно.

— У вас есть дети? — Лена снова наполнила бокалы.

— Да. Два сына. Младшему восемь.

Снова выпили.

— У меня больше нет. Может, сходить в магазин? — Лена посмотрела на почти пустую бутылку. — Я не знала ничего. Но самое главное — мы не женимся, и больше его здесь не будет.

— Пойдемте вместе. Я вот тоже с пустыми руками пришла.

Они засиделись за полночь: смеялись, поплакали, глупо, наверное, но подружились. Или просто сыграли свои роли. В данном случае, это не имело никакого значения. Той же ночью Лена собрала вещи Родиона. Он все понял, обошлись без лишних, банальных и никому не нужных объяснений. Как ни странно, стало легче. Словно спал ком проблем, которые давно давили, но не отпускали.

«Интересно, он вернется в семью? И она сможет делать вид, что ничего не случилось? И они будут жить ради детей, пить чай, ложиться в постель и верить друг другу? А я? Смогла бы так? Фигушки! От меня такого благородства не дождетесь!», — Лена подвела итог неудавшейся любви.

А через две недели еще одна новость сразила наповал — она была беременна. Первая мысль — сделать аборт — показалась спасительной. Два дня она морально готовилась к этому, но мысль о том, что маленький человек внутри очень ее любит вдруг ударила в виски. Она любила это еще не родившееся чудо. Она будет заботится, будет мамой, и она не собирается замуж. Вдруг сама мысль о замужестве вызвала отвращение, а ребенок… Он будет с ней.

Безумство, глупость — назовите это как угодно, но она приняла решение. Папа оторопело ходил по дому, мама сотый раз спрашивала, кто отец, брат качал головой, намекая, что в деревне так не принято. Это ее ребенок.

Пришлось оставить работу. Платить за квартиру оказалось нечем. Зенчук обняла, прощаясь:

— Возвращайся. Если не закроют нас.

Их закрыли. Через два месяца. В стране не допускали мнения, отличного от мнения руководства страны. Кто-то уехал из страны, кто-то скитался в поисках работы.

Жизнь, которая по некоторым утверждениям развивается по спирали привела Лену туда, откуда она стремилась убежать, но судьба не оставила вариантов. Остались статьи, остались убеждения, осталось желание работать, но… Сейчас нужно было думать еще и о дочке. О Юленьке, которая внесла в жизнь новую волну и новые переживания.

Глава 4. На перекрестке истории

— Никуды не пойдешь, — перед Леной захлопнулась дверь.

Мама сидела у стола, с полотенцем в руках, обессиленно и потерянно. Папа застыл у порога, закипая и готовый сорваться.

— Ты пошто позоришь? Перад людьми стыдоба. Революционерка мне тут на галаву свалилась. Што гэта за ленты белые, што по деревне треплешь!? Власть не нравицца? Власть табе образованне дала, войны няма, голода не знаете, работа е. Што надо ящэ?

— Я имею право на собственное мнение и не должна оправдываться, — Лена избегала разговоров о политике дома.

Дискуссии, попытки объяснить реалии времени, факты и прочие доводы разбивались о стену неприятия, и заканчивалось все скандалом. Кому-то нужно было уступить, а она была в абсолютном меньшинстве, потому отступала. Здесь жили прошлым, здесь верили телевизору, здесь не допускали мысли, что можно жить иначе и лучше.

Немногочисленная молодежь деревни к политике относилась равнодушно, больше переживая о том, где выпить. Тяжелая работа выматывала, и думать о судьбе страны здесь не привыкли. Точнее, сами жители так не считали, но ограничивались недовольством в адрес местных руководителей, в которых видели источник всех бед. Лена была не столько в одиночестве, сколько в пустоте. Здесь догорала жизнь. Некогда кипучая, насыщенная, с клубом, танцами, школой, шумная на праздники деревня сжалась до десятка дворов.

Лена вышла на улицу. Субботнее утро, солнечное, тихое, еще не пожелтевшая, но уже не такая яркая трава. Начало сентября. Немножко грустно за незаметно пролетевшее лето, за мечты, которые осели клочками разорванных воспоминаний в душе и теперь не давали покоя. Все не так.

— Вот как ты живешь, Руслан? — она обернулась к работнику, который курил на скамейке, подремывая, прислонившись к палисаднику.

— А ты правильно, значит? — для обычно немногословного, безразличного и инертного Руслана даже вялое желание поддержать разговор выглядело неожиданным.

— Я хоть что-то пытаюсь. Пусть не получается, пусть больно и плохо, но я найду свой путь. А ты? Ты чем живешь? Так и будешь всю жизнь за стакан самогона работать?

— Какая разница, как жить?

— Сколько тебе лет? — Лена не удержалась от вопроса, который давно крутился на языке.

— Тридцать три.

— Самый подходящий возраст.

— Для чего? — Руслан вдруг напрягся, а в глазах мелькнули странные огоньки.

— Откуда ты? Кто ты? Ты хоть знаешь, что происходит вокруг? — Лена чувствовала нарастающее раздражение.

Понятно родители, понятно соседи, они еще из той страны, идеологически выверенной, все за тебя решившей и требующей молчаливого согласия со всем. Они и сейчас так жили, доверяя вождю, который стал и богом, и иконой. Но он! Молодой, наверное, даже очень симпатичный, наверное, мог бы быть другим. Почему?

— Давно новостей не смотрел. Опять девяносто процентов?

— Восемьдесят три. Мало?

— Нормально. Все равно никто не считает уже давно. Толку от этих выборов. Или думаешь, что изменишь что-то? — Руслан усмехнулся, и Лена заметила, что слова прозвучали легким вызовом.

— Изменю. По воскресеньям марши. Люди вышли. Страна проснулась. А ты сиди, жди чуда, жди, пока другие за тебя будут…, — Лена не находила слов. — И завтра поеду. И я буду там. Мне стыдно оставаться в стороне.

— А дочка? Подумала? Посадят. Ты плохо представляешь эту машину. Там все повязано, и им нельзя проиграть. Ты даже не представляешь, на что они способны. Власть не отдают. За нее держатся до последнего. Трусы — самые страшные негодяи.

Это была самая длинная речь, произнесенная Русланом за все время их знакомства. Лена, оторопев, смотрела на него, пораженная не тем, что Руслан заговорил, а тем, что мелькнула в его словах участие. Чуть уловимое беспокойство за нее, ощутимое, но не явное. Еле заметное, но без попытки завуалировать, отношение к происходящему, и, самое важное, он явно не был таким отрешенным и забитым, каким считали его окружающие.