Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 69

В комнате за низким столом сидел старик.

Сухой, лысоватый, в чёрной форме — по виду из тех, кто своё уже отслужил и доживает на спокойной должности. Сидел, опустив веки, и, кажется, дремал. Принимай тут сопляков с утра до вечера — сам задремлешь.

Когда я вошёл, он приоткрыл один глаз. Лениво, по обязанности. А потом распахнул оба и уставился на меня.

Я видел, как это с ним делается. Как ленивая скука на лице сползает и сменяется сперва недоумением, потом живым, проснувшимся вниманием. Он смотрел на меня снизу вверх и явно прикидывал, кто к нему такой ввалился.

Маску я не снимал — она, как всегда, лежала под рубахой и делала своё дело. Должна была делать. Что старик там чуял своим чутьём, я знать не мог. Но дремать ему расхотелось напрочь — это было видно.

Он откашлялся. Подобрался. Натянул обратно служебное безразличие — не до конца, краем оно всё равно сползало.

— Имя, — сказал он, придвигая к себе лист и обмакивая перо. — Назовись.

И вот тут я запнулся.

Глупо, но запнулся всерьёз. Стою столбом, а сказать-то и нечего.

Имя. За полторы тысячи лет и сорок с лишним жизней через меня прошло столько имён, что я давно перестал считать их за что-то важное. Одно доставалось мне вместе с телом — носи, раз прежний хозяин звался так. Другое лепили родители при рождении, не спрашивая. Я их донашивал, как донашивают чужую одежду с чужого плеча, и ронял без сожаления, едва жизнь подходила к концу. Имя — это бирка. Ярлык, чтоб чужие знали, как тебя окликнуть. Не больше.

И вот стоя перед этим стариком с занесённым пером, я вдруг поймал себя на простой вещи, до которой за два года так и не дошли руки.

У меня же тут нет имени.

Совсем. Никакого. Два года в этом мире — а имени я себе так и не завёл. Незачем было. Хина звала меня по-своему, остальные — «господином», и меня это вполне устраивало. А теперь спросили имя — а его нет. Просто нет.

Ну что ж. Раз нет — выдумаем. Прямо сейчас.

Я на секунду задумался. И, как это часто бывало, мысль сама свернула к иронии. Тело я ношу не своё — оно досталось мне от Императора Человечества, того самого, из моих земных побасенок. Поделился со мной щедро — рост, плечи, эту царскую осанку, перед которой стелется чайная и расступается толпа. Так отчего бы не уважить? Возьму и имя его. Невелика плата за такое тело.

— Неот, — сказал я.

Старик обмакнул перо, вывел.

— Родовое имя?

Тут я почти усмехнулся вслух. Родовое. Какой такой род у горы неизвестно чего, выползшей из дальней дыры. Но раз уж пошла такая игра — раз уж назвался именем Императора, — то и фамилию стоило взять ему под стать. Что-нибудь увесистое, старое, из тех, что носят, не объясняя.

— Сигиллит, — сказал я. — Неот Сигиллит.

Старик вывел и это. Вывел с нажимом, аккуратно — как пишут имя, которое, чует душа, ещё не раз попадётся на глаза.

///

Дальше всё было скучно и быстро.

Экзамены я сдал — а как иначе. Проверяли там немного: сколько в тебе духовной силы да насколько ты грамотен и развит — не дикарь ли вовсе с дальних окраин. Силы во мне было хоть отбавляй, грамоте за сорок жизней я обучился крепко. Так что прошёл я легко, ровно настолько способным, чтобы выглядеть очень одарённым, но не пугающе. Хотя после того, что творилось в чайной и у ворот, осторожничать было уже поздновато.

Меня зачислили. Сразу в Первый класс — туда отбирают самых одарённых, тех, кого учат по ускоренной программе и раньше выпускают в отряды. Ну, пусть Первый. Мне же меньше потом притворяться прилежным.

А поселили меня и вовсе занятно. Не в общих казармах, где набивают новичков по дюжине в комнату, а в отдельном крыле — чистом, тихом, с резными перилами и слугами в коридорах. В том крыле жили дети благородных домов, отпрыски старых фамилий, привыкшие к простору и услужению с пелёнок. Меня поселили к ним, не моргнув глазом и не задав ни единого вопроса. Назвался Сигиллитом, держался как Сигиллит, а уж фонил так, что поди подступись с расспросами, — стало быть, из высоких, иначе и быть не может. А благородных о происхождении не допрашивают. Невежливо, да и себе дороже.

Я не спорил. Отдельная комната, тишина, никто не лезет — чего ещё надо. Я разделся, повесил кимоно на крюк, проверил, как всегда, что маска на груди на месте, и завалился на непривычно мягкую постель.

Хороший выдался день, подумал я, засыпая. Всё прошло как по маслу. Затесался, назвался, прошёл. Завтра начнётся учёба. Со временем дойдёт черёд и до занпакто — всё по плану, спешить некуда.

Я почти уснул.

И уже на самом краю сна, когда мысли расплываются и теряют вес, в голове сама собой всплыла дневная картинка: согнутая пополам хозяйка, опущенные глаза полового, толпа, что раздаётся передо мной, как вода.

А следом — будто кто холодной воды плеснул за шиворот.

Я открыл глаза. Уставился в тёмный потолок.

— Я идиот, — сказал я вслух, в пустую комнату.

Я провёл ладонью по лицу, сверху вниз, медленно.

Полтора тысячелетия за плечами, сорок жизней, ум, которым я так гордился, — и я сел в лужу на самом простом. На мерке. На том, с чего собственно слепил свою хвалёную маску.

Я ведь брал за образец того офицера. Кудо. Но не тихого Кудо, не того, что куражился над старостой и цедил угрозы. Я взял его на пике — каким он стал, когда высвободил меч. Когда его сила вздулась во весь рост, в полную мощь. Вот эту вершину я и отлил в свою болванку, прикинув по дурости, что выставляю наружу обычную, заурядную, никого не пугающую величину.

А она была не заурядная. Совсем.

Я-то помнил тех офицеров по своим земным побасенкам — там их была тьма, они мелькали где-то на втором плане, чуть выше рядовых, расходный материал перед настоящими силачами. Лейтенант, офицер — эка важность, думал я. Мелкая сошка.

Только в моей памяти они и были мелкой сошкой — потому что рядом с ними стояли чудовища, перед которыми терялся всякий. А тут, в этом времени, тех чудовищ ещё нет. Не народились. Здесь, сейчас, сила вроде той, что я выставил наружу, — это не «мелкая сошка». Это очень, очень много. Это уровень, до которого здешним бойцам расти и расти, а большинству — не дорасти вовсе.

Я гордо нацепил на себя личину капитана.

И с этой личиной — с рейацу, от которой у бывалых поджилки трясутся, — припёрся к воротам тихонько просочиться в толпе сопляков. Незаметным. Серым. Одним из многих.

Я лежал, смотрел в потолок и тихо, беззвучно хохотал, трясясь всем своим громадным неуместным телом. Незаметный абитуриент Неот Сигиллит. Гроза первых районов. Тихоня.

Ну хоть в дворянское крыло определили. И на том спасибо.

Глава 17

Ирисы в восточном саду цветут недолго — недели две, потом всё. И в эти две недели мне разрешают приходить туда с ножницами и срезать цветы для своих комнат. Разрешают — это важное слово. В доме Кучики разрешения спрашивают на всё. Я спрашиваю на всё.

В то утро я успела срезать три стебля.

— Одзё-сама. Вас ждёт Кэйдзан-сама.

Слуга стоял поодаль и смотрел в землю. Я положила ножницы. Отец не звал меня неделями. А когда звал — это всегда значило одно: где-то что-то решили. Про меня. Без меня.

Ирисы так и остались лежать на камне.

В кабинете пахло сандалом и старой бумагой. Отец сидел за столом прямой, как всегда, и глаз на меня не поднял — ни когда я вошла, ни когда кланялась, ни когда опускалась на колени у порога. Отец вообще не тратит взгляд попусту. Я никуда не денусь — значит, и смотреть на меня незачем.

— Ты зачислена в Академию духовных искусств, — сказал он. — Набор через восемь дней. Сборы начнёшь сегодня.

Я склонила голову. Слушаюсь. И только с опущенной головой до меня дошло, что он сказал.

Академия. Какая Академия?

Об Академии в моей жизни не было ни слова — никогда, ни разу, даже в шутку. Дочерей наложниц не учат искусствам шинигами. Нас учат другому: чай, каллиграфия, умение молчать красиво. Потому что судьба наша известна заранее: уйти в чужой дом, принести туда фамилию Кучики, укрепить нужную связь. Меча и кидо в этом не было и быть не могло.