Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 30

Кузнец молча показал подбородком.

Куски лежали в плетёных корзинах и на грубой ткани. Тёмные, бурые, местами с красноватыми прожилками, грязные, неровные — не подарок, но и не мусор.

Я присел рядом, взял первый кусок и пропустил через него тонкую струю рейрёку.

Металл ответил глухо.

Не звуком, скорее ощущением: где плотнее, где пусто, где грязь, где примесь, где есть смысл возиться, а где только злить кузнеца и огонь. В одной жизни я работал с металлом, который действительно пел при неправильной температуре. В другой — с рудой, которую приходилось очищать не только от шлака, но и от дурных намерений предыдущего владельца. Была ещё жизнь, где металл проще было уговорить, чем расплавить, но о ней я старался вспоминать редко. Слишком много там было разговоров с молотком.

Здесь всё было проще, грубее, а значит — приятнее.

— Этот в сторону, — сказал я, откладывая первый кусок. — Этот оставить. Этот бить мельче. Этот выбросить, если не хочешь потом материться на закалке.

Кузнец пару мгновений смотрел на меня, потом молча взял кусок, который я велел выбросить, расколол его и увидел внутри ту самую дрянь, которую я почувствовал рейрёку. Щека у него дёрнулась совсем чуть-чуть.

Кузнец больше не спорил. Только взял следующий кусок сам, протянул мне и уже не отвёл взгляда, когда я провёл по руде рейрёку. Пальцы у него чуть сжались на камне — не от страха, от интереса.

Уже лучше.

Работа началась.

Сначала руда. Дробить, выбирать, греть, отделять лишнее, снова дробить, снова выбирать. Пыль лезла в нос, жар сушил глаза, молотки отбивали такой ритм, будто кузница пыталась выбить из мира признание. Местные методы были грубыми, но не бесполезными. Люди здесь не были дураками, просто жили в дыре, где хорошее железо ценилось почти как хороший человек: редко встречалось, быстро разбиралось и обычно доставалось тем, у кого больше силы.

Я не пытался переделать всю металлургию за одно утро. Очень хотелось, конечно. Руки чесались, язык тоже — так и просился объяснить людям пару полезных вещей, а потом ещё пару, а потом случайно начать промышленную революцию. В голове всплывали печи, меха, способы очистки, уголь, температура, углерод, шлак — куча всего полезного и совершенно несвоевременного.

Я придушил в себе внутреннего инженера.

Пока мне требовался один хороший меч.

Рейрёку я давал понемногу. Сначала едва заметной струёй, пропуская её через отобранную руду, будто промывал не водой, а собственной душой. От этого под пальцами появлялось странное, сухое тепло, не похожее ни на жар горна, ни на обычный нагретый камень. Потом сильнее — на нагреве, когда металл начинал отвечать охотнее. Потом ещё сильнее, когда первые очищенные куски пошли в работу.

Никаких знаков, шёпотов и просьб к духам огня, которые в половине миров ещё и счёт выставили бы. Только металл, жар, молот и тонкая струя рейрёку, уходящая в заготовку удар за ударом. Я насыщал будущий металл собой, стараясь сделать так, чтобы клинок потом не был чужой железкой в руке, а принимал мою силу так же естественно, как тело принимает дыхание.

Красиво звучит, но на практике это были жара, пот, копоть, болящие плечи, привкус угля на языке и кузнец, который каждые десять минут смотрел так, будто хотел вырвать у меня молот и сделать всё нормально.

Я ему не давал.

На две недели кузница стала отдельным маленьким адом: жарким, копчёным и работающим по расписанию. Из неё выходили красные, злые и мокрые, как люди, проигравшие спор печке.

Днём там ревел горн, хлопали меха, звенел металл, а воздух дрожал от жара и рейрёку. Ночью я выходил наружу, садился под стеной, вытягивал ноги, пил воду так, будто собирался вернуть себе половину ручья, запускал щуп по окраинам и слушал, как посёлок пытается спать, воровать, ругаться и жить дальше. Спина в такие моменты сообщала, что героическое кузнечное дело ей не понравилось. Потом снова возвращался к металлу.

Руда стала слитком, слиток — полосой, полоса — заготовкой. Дальше началась самая упрямая часть: огонь, молот, рейрёку и медленное превращение железа в будущий меч.

С каждым днём я давил сильнее, но не грубо и не как на Мацуру, которому надо было быстро объяснить устройство мира через колени. Здесь давление было другим: ровным, глубоким, въедливым. Я прогонял рейрёку через металл на нагреве, на проковке, на отдыхе, на каждом важном переходе. Иногда заготовка отзывалась глухо. Иногда — почти звенела внутри моего восприятия.

В такие моменты я светился: сначала едва заметно, потом сильнее. Через две недели кузнецы почти привыкли, что во время работы мой голый торс покрывается золотым отблеском, а волосы ловят свет. Свет ложился на копоть, на мокрые от пота лица, на руки кузнецов и на красную полосу металла. Со стороны, наверное, почти свято. Вблизи — жарко, грязно, щиплет глаза и очень хочется пить.

Я работал без верхней одежды: только штаны и кожаный фартук. Иначе в этой духовке можно было свариться даже в теле Императора Человечества, а выглядеть величественно, когда с тебя течёт в три ручья, удаётся только очень уверенным статуям.

Кузнецы держались на расстоянии, помогали, когда я говорил, и молчали, когда хватало мудрости. Старший кузнец постепенно перестал выглядеть так, будто я убиваю его профессию. Теперь он смотрел на заготовку с той особой жадностью мастера, который видит неправильную, невозможную, но очень интересную работу.

Это я уважал.

К этому времени клинок ещё не был готов, но уже начинал становиться собой.

Заготовка лежала на наковальне тёмно-красной полосой, и я простукивал её кувалдой, выравнивая напряжение после очередного нагрева. До оружия ей было далеко: ни нормальной кромки, ни закалки, ни баланса. В бой с таким можно было выйти разве что ради красивой и очень глупой смерти. Удар сменялся поворотом, короткой паузой и тонкой струёй рейрёку через металл, после чего снова шёл удар. Пот скатывался по виску, но вытереть его было некогда.

Сенсорный щуп в это время шёл по привычному кругу.

Не постоянно и не на полную глубину. Я давно понял, что держать километр непрерывно — отличный способ заработать усталость и начать ненавидеть каждую козу в радиусе восприятия. Поэтому щуп проходил волнами: поля, ручей, дорога, окраина, пустошь, снова поля.

Разумеется, случилось это именно тогда, когда заготовка уже начинала походить на будущий меч, но ещё не могла принести никакой пользы. Мироздание всегда уважало чувство юмора. Своё.

На границе круга что-то появилось.

Я замер между ударами.

Кузнец поднял голову.

— Господин?

Я не ответил.

Щуп скользнул обратно — уже не фоном, а жёстко, почти рывком. На краю восприятия двигалась точка: быстро, неровно, со стороны пустошей, ещё за полями. Направление было слишком понятным. Не человек, не животное, не обычная душа и не знакомый шум поселения. От точки скребануло внутри так, что пальцы сами крепче сжали рукоять кувалды. Я уже знал этот мерзкий внутренний скрежет. Первый Пустой оставил после себя не только шрамы.