Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 25

Тишина стала ещё плотнее, хотя казалось, что дальше уже некуда.

— Часть — к ручью. Будете чистить подходы и копать канаву к полям. Часть — таскать камень и землю. Часть — к кузнецам. Железо пойдёт в дело.

На слове «кузнецам» несколько человек всё-таки подняли головы. Не смело, нет. Скорее с выражением людей, которые только что поняли: их железо больше не будет знаком силы, угрозой на поясе и пропуском к чужим запасам.

Я усмехнулся.

— Да. Ваши ножи станут мотыгами, тяпками, скобами и всем, что окажется полезнее ваших прежних привычек.

Это было почти приятно произносить.

Железа в посёлке было мало, а идиотов с железом — многовато. Совместить одно с другим казалось не просто разумным, а почти красивым решением. Вчера эти красавцы махали ножами у чужих дверей, сегодня будут махать мотыгами у канавы. Тоже движение, тоже пот, зато пользы больше, а поводов проверять мой запас терпения меньше.

— Кто попытается забрать оружие обратно, — сказал я, — умрёт. Кто попробует сбежать с общими запасами — умрёт. Кто решит отыграться на жителях, пожалеет, что не остался лежать на площади вместе с теми восемью.

Последние слова я произнёс чуть медленнее.

Не потому, что любил обещать долгую смерть. Просто некоторые вещи должны доходить даже до тех, кто привык понимать мир через боль, страх и чужие сломанные пальцы.

— Кто будет работать, жить по правилам и не путать себя с хозяином чужой жизни, тот будет есть. Не как раньше. Не за чужой счёт. Но будет.

Страх ставит людей на колени, работа занимает руки, а еда после работы быстро учит даже тех, кто вчера считал себя хозяином улицы. Мне не нужны были герои, раскаявшиеся грешники с мокрыми глазами и внезапная любовь к порядку. Мне нужны были рабочие руки, которые сегодня не режут соседей, завтра копают канаву, а послезавтра, возможно, уже понимают, что еда после работы ничем не хуже еды после грабежа. Разве что гордости меньше.

Но гордость вообще плохо переваривается.

— Двое останутся сторожить железо до прихода кузнецов. Остальные — к ручью.

Я выдержал паузу.

— Бегом.

Вот теперь они побежали.

Не стройно и не красиво. Некоторые спотыкались, кто-то оглядывался, кто-то держал руки так, будто всё ещё чувствовал на ладонях рукоять сданного ножа. Но побежали, и, что особенно приятно, почти в нужную сторону.

Для первого урока — сойдёт.

Я вынырнул из воспоминания и обнаружил, что пальцы всё ещё лежат на тёплой, вернее уже почти остывшей чашке. Заварка успела стать горче, чем была, хотя, казалось бы, куда ещё, но пару глотков я всё равно сделал. Местная трава имела одно важное достоинство: после неё обычная вода казалась почти праздничным напитком.

На площади тогда всё прошло грубо, быстро и, как показали следующие две недели, довольно эффективно.

С бандитами вообще редко работали сложные методы. Можно было долго объяснять им пользу порядка, рассказывать о взаимной выгоде, честном труде и других прекрасных вещах, от которых у приличного головореза в голове начинал свистеть ветер. А можно было показать, что старый способ жить закончился, новый хозяин правил умеет считать до восьми кулаками, а после этого дать простую дорогу: работаешь — ешь, чудишь — плохо заканчиваешь.

И они поняли, не все одинаково, конечно. До настоящего понимания большинству было как пешком до дворца шинигами, которого местные и в глаза-то не видели. Но для начала хватало и другого: голоса стали тише, плечи ниже, а привычка давить на соседей начала спотыкаться о воспоминание площади. Теперь, прежде чем рявкнуть, толкнуть кого-то у воды или попытаться отжать лишнюю пайку, они сначала искали глазами меня или тех, кому я велел следить за порядком.

Самое любопытное выяснилось позже.

Страх сам по себе быстро выдыхается. Я видел это слишком часто. Сегодня человек трясётся, завтра уже рассказывает, что почти не испугался, а через неделю начинает верить в собственную версию событий, где он был очень близок к героическому поступку, просто обстоятельства помешали. С обычным запугиванием так всегда.

Но здесь работал не только страх.

Рейацу, свет и голос оставили след глубже. Не вечную верность, не любовь и уж точно не внезапное исправление характера: до такого чудесного результата даже местная загробная реальность не дотягивала. Но когда кто-то из бывших головорезов по привычке начинал давить на соседа, рука у него замирала раньше, чем мысль успевала закончиться. Когда другой открывал рот для угрозы, голос срывался, а взгляд сам уходил туда, где на площади лежали восемь очень убедительных причин быть вежливее.

Приказ не просто запомнился, он застрял.

Грубо, криво, без всякой тонкой работы с душой, зато надёжно для первого раза. Словно внутри головы появлялся грубый, но крепкий стопор: туда нельзя, там смерть. Кто-то мог обойти его, если очень постарается, но большинству хватало и того, что при попытке вернуться к старым привычкам внутри что-то неприятно цепляло за шиворот.

Удобно. Немного жутковато, если задуматься, но всё равно удобно.

Взрослых, впрочем, я не переоценивал. С ними можно было работать: ставить в рамки, отправлять на дело, постепенно приучать к правилам и смотреть, кто из этого всего со временем окажется полезен не только под давлением. Но быстрой опоры из них ждать не стоило.

А вот дети были другим разговором.

Беспризорников в посёлке хватало: мелкие, худые, настороженные, с быстрыми руками и привычкой смотреть сначала на еду, потом на того, кто её держит, и только потом уже на всё остальное. Они жили кто как умел: подворовывали, прятались, сбивались в кучки, дрались за объедки и умудрялись выживать там, где взрослые делали вид, что не замечают лишних голодных ртов.

С точки зрения жалости всё это, наверное, должно было вызывать возвышенную скорбь, желание прижать сироток к груди и сказать пару красивых слов о надежде.

Я ограничился более полезным выводом.

Материал был сырой.

Грубовато, зато честно. Дети ещё не успели окончательно застыть. Да, голодные, кусачие, и половина при первой возможности утащит всё, что плохо лежит, а вторая половина поможет первой нести. Но их ещё можно учить, а регулярная еда была самым простым способом сделать так, чтобы они хотя бы иногда слушали не только собственный живот.

Первые мелкие пришли не за будущим, а за едой, что было совершенно нормально.

Один ел так быстро, будто боялся, что миску сейчас отнимут. Второй умудрился спрятать кусок за пазуху, хотя рядом стояла ещё еда. Третий всё время косился на выход и держался так, чтобы в любой момент сорваться с места. Нормальные живые дети. Напуганные, голодные, мелкохищные и вполне обучаемые, если сначала перестать требовать от них благодарности за каждый глоток похлёбки.