Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 2

В своей первой ипостаси я был самым заурядным парнем: худощавым, не блещущим спортивными рекордами, с вечной привычкой сутулить плечи. Никакой великой судьбы, никаких древних пророчеств или красиво прописанного на небесах предназначения. Просто обыватель, который однажды оступился на обледенелом пороге и внезапно очнулся в междумирье.

С тех пор перед моими глазами сменились десятки декораций. Больше сорока уникальных жизней, если я по дороге не сбился в учете. Полторы тысячи лет суммарного опыта — если мерить грубо, оптом, не пытаясь отделять редкие мирные десятилетия от эпох, где время перемалывало людей сплошной мясорубкой.

Удивительно, но после каждой новой гибели я неизменно возвращался именно в этот исходный шаблон: молодой, физически здоровый, полностью очищенный от шрамов, ожогов, хронических болезней, следов хирургических вмешательств, проклятий или ритуальных клейм, которые разные реальности успевали на мне оставить. Оболочка не помнила, как правильно балансировать с тяжелым мечом в руках. Она понятия не имела, как накладывать кровоостанавливающий жгут зубами и одной уцелевшей левой. Она никак не отзывалась на сложнейшие пассы магии, которой я в совершенстве владел в позапрошлом мире.

Но память — память оставалась нетронутой.

Этого единственного ресурса вполне хватало, чтобы происходящее давно перестало казаться мне божественным чудом, превратившись в рутинную процедуру: странную, издевательски регулярную и изученную до мельчайших нюансов.

Я осторожно пошевелил пальцами. Нервные окончания отозывались мгновенно. Кожа слегка натянулась на костяшках, короткие ногти слабо царапнули ладонь. Кожа на правой руке, как обычно, оказалась чуть прохладнее, чем на левой.

Эта мелкая анатомическая странность, кочевавшая со мной из посмертия в посмертие, странным образом успокаивала. Она действовала как знакомый скрип половицы в старом отцовском доме, куда возвращаешься после многолетнего отсутствия: само жилище может быть в руинах, но ты заранее знаешь, какая именно доска под ногами издаст первый звук.

Я крепко сжал кулак, затем медленно разжал его. Сухожилия послушно перекатились под чистой кожей.

В окружающей пустоте не существовало никаких звуков, кроме тех, что я генерировал сам: размеренного стука сердца, пульсации крови в висках, мерного дыхания. К ним примешивались уже не звуки, а телесные ощущения — слюна во рту, язык, внезапно казавшийся громоздким и лишним предметом в совершенно пустой комнате.

Тук-тук.

Тук-тук.

Сердце работало ровно, упрямо и методично, будто никакой засады на границе и близко не было. Человеческий организм — вообще удивительно эгоистичный механизм. В повседневной суете ты почти не замечаешь его подспудной работы, но стоит оказаться посреди бесконечного ничто, как он разворачивается в полноценный оркестр. Музыканты в нём так себе, репертуар однообразный, но инструмент свой, личный.

Я медленно вдохнул, сглотнул скопившуюся слюну, провёл кончиком языка по ровным зубам и выдохнул — просто чтобы по привычке проверить контроль над телом. Дышать здесь было чем-то вроде условности, но сама последовательность работала: язык слушается, горло слушается, грудная клетка движется, голова ясная.

Спешить в этом пространстве было абсолютно некуда. Данный транзитный пункт я изучил вдоль и поперёк за сотни лет. Не могу сказать, что испытывал к нему тёплые чувства — искренне любить посмертную черную пустоту означает расписаться в ментальном сдвиге. Но привыкнуть, как известно, можно ко всему, если у тебя в запасе имеется солидный багаж летальных исходов.

Последняя земная жизнь всё ещё цеплялась за мои подкорковые структуры обрывками воспоминаний, песком и чужой кровью. Я слишком отчётливо помнил своих последних пациентов: вихрастого мальчишку с проникающим осколочным ранением живота, который выкарабкался вопреки всем худшим прогнозам; измождённую женщину, которой пришлось ампутировать раздробленную конечность при тусклом свете керосиновой лампы; суховатого старика, хрипло просившего не тратить на него дефицитные стерильные бинты, потому что «молодым нужнее».

Африканский песок я помнил с какой-то особенной, ядовитой отчётливостью. Он скрипел на зубах, забивался в швы армейских ботинок, въедался в волосы, портил тонкие хирургические инструменты и оседал в складках одежды даже там, где его не должно было быть по всем законам физики. Порой казалось, что последние четыре года той жизни состояли из липкой крови, вездесущей пыли и бесконечных попыток отыскать среди хлама хотя бы одну неиспользованную иглу для шприца.

Интересно, сумели ли уцелевшие машины довезти остатки груза до госпиталя?

Мысль мелькнула сама собой, заставив меня недовольно поморщиться. Глупо. Та реальность окончательно отрезана и осталась далеко позади: чужой мир, иные законы, сгоревшая дорога. За все сорок с лишним циклов я ни разу не возвращался в одну и ту же вселенную дважды. До сих пор я не имел ни малейшего представления о том, продолжают ли покинутые мной миры своё существование после моей кончины, или же они мгновенно схлопываются, точно чужой сон в момент пробуждения.

Хотелось, конечно, верить в первое. Но проверить эту гипотезу было решительно негде.

Я набрал полную грудь воздуха, мысленно досчитал до десяти и плавно выдохнул. Это простое упражнение не стирало накопленный опыт — стирать его я и сам бы не позволил. Однако после такой секундной медитации призраки прошлого переставали заслонять обзор, возвращаясь на своё законное место: превращаясь в тяжелый, но полезный багаж за плечами, а не в глухую стену перед самым носом.

Пора двигаться дальше.

Я рывком сел. Мышцы сработали идеально, будто час назад я не валялся с пробитой головой под обстрелом. Никаких следов крови под воротником, никакой пульсирующей боли в затылочной кости, ни единого осколка в рёбрах. Одежда тоже обновилась до стандартного стартового комплекта: привычные синие джинсы, простая хлопковая футболка с давно выцветшим принтом и старые кроссовки.

Абсолютно чистые, без единого пятнышка.

В этом промежуточном лимбе материя не подвергалась износу и загрязнению. Даже эти кроссовки, которые я в своей самой первой жизни приобрёл на сезонной распродаже с огромной скидкой и гарантированно убил бы за пару месяцев активной ходьбы по асфальту, держались здесь уже бессчётное количество веков. Кто именно из архитекторов мироздания определил, что именно этот конкретный гардероб должен являться моей базовой формой, я за полторы тысячи лет так и не докопался. То ли у высших сил был весьма специфический вкус, то ли система банально экономила виртуальную память на текстурах.

Я не торопясь поднялся на ноги, на автомате отряхнул ладони о штанины и лишь затем усмехнулся, вспомнив, что пачкаться здесь нечему. Под подошвами не прощупывалось никакого пола — лишь твёрдая, монолитная опора, напоминающая по ощущениям невероятно толстое, невидимое стекло.

А затем впереди, как и всегда, забрезжил свет.

Сперва это была крошечная, едва различимая точка, размером меньше булавочной головки. Она неизменно возникала на горизонте ровно в тот момент, когда я окончательно принимал факт своей кончины и настраивался на продолжение пути.

Я шумно вздохнул и зашагал вперёд.

Первые метры дистанции каждый раз вызывали у мозга глубинное, чисто физиологическое раздражение. Стопа опускалась в абсолютную пустоту, вестибулярный аппарат честно фиксировал перенос веса, а базовый здравый смысл внутри черепа ворчал, что подобные фокусы невозможны. Самое неприятное — шаги не издавали ни единого звука. Это безмолвие раздражало сильнее, чем можно было предположить: ты отчётливо чувствуешь работу икроножных мышц, ритм дыхания, балансировку тела, но под ногами словно раскинулся вакуум.

Весь этот пеший транзит обычно занимал по субъективным ощущениям порядка трёх-четырёх часов. Здесь вообще бессмысленно рассуждать о хронологии: с равным успехом могла пройти как одна минута, так и целое столетие. Карманных часов на входе никто не выдавал, а уточнять время у пустоты — занятие неблагодарное.