Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 107

— Следовательно, если мультивселенная для тебя — аксиома, то и существование хотя бы одной реальной версии Императора Человечества неоспоримо — пусть не того самого, о котором писали в твоих книгах.

— Не лишённое логики утверждение.

— А теперь сопоставь реальность Императора и доставшееся тебе тело.

Почему я сам об этом не подумал, оставалось для меня загадкой.

Я хмыкнул и потёр лоб. Мысль была настолько очевидная, что становилось обидно.

— Начинаю понимать, — произнёс я, запустив пятерню в волосы и запрокинув голову к небу. — Во всех прошлых перерождениях мне доставались обычные человеческие тела. А тут мне выдали оболочку персонажа, настолько далёкого от определения «норма», насколько это возможно. Немудрено, что иногда наружу пробиваются его замашки.

— Это лишь половина ответа, — возразил Анафема.

— А вторая?

— Вторая до тебя не доходит, потому что ты до сих пор думаешь о теле как о вещи. Штаны, доспех, телега. Взял, попользовался, бросил.

— А это не так?

— Раньше было именно так. Вспомни любую прошлую жизнь. Тело хотело пищи, когда тебе было не до еды. Пугалось, когда ты решал идти до конца. Тянуло тебя к женщине, когда ты пытался думать о деле. Оно с тобой спорило — и ты всегда знал, кто из вас двоих чего хочет.

— Знал, — согласился я. — Как ехать верхом. Скотина упирается, шарахается от куста, жрёт на ходу. Но лошадь — отдельно, я — отдельно.

— Годное сравнение, — неожиданно одобрил Анафема. — Ты был духом внутри мяса. Разной природы. Между вами оставался зазор, по нему ты себя от оболочки и отличал.

— А теперь зазора нет.

— Теперь нет лошади. Твоё тело собрано из рейши. Из того же, из чего сделана душа. Оно на тебя не надето. Оно тебя продолжает.

— Замечательно. То есть я сам себе конь.

— Ты сам себе всё, — сухо подтвердил он. — И конь тебе достался не крестьянский.

— Это я уже понял.

— Ничего ты не понял. Ты меряешь его меркой могучего героя из книжки. А он не герой и не человек — во всяком случае, не в том смысле, в каком человеком был ты.

— Родился-то он от людей, — заметил я. — Обычные мать и отец, доисторическая Земля.

— Родился. От человеческих особей, из мяса и крови. На этом сходство заканчивается. Он не старел. Смерть была для него всего лишь временным неудобством: его убивали, а он преспокойно возвращался в мир живых. Раз за разом, тысячелетиями. Он пережил взлёты и падения всех цивилизаций на планете Земля.

Я потёр переносицу.

— Если верить тому, что я читал, в одном младенце сошлось куда больше одной души. Шаманы древней Земли, первые люди, работавшие с Варпом, в какой-то момент поняли, что их души после смерти перестали возвращаться. Их начали жрать. И не только их — человечеству светило то же самое, только оптом. Тогда они собрались все до единого и спорили, по слухам, не одну сотню лет. А потом убили себя разом, в один час, чтобы слить свои души в одну и родиться заново единым существом. Тем, кто сможет прикрыть человечество от Варпа.

— Было так или не было — дела не меняет. В этой оболочке слишком много воли для одной души.

Я молчал.

— И такое существо тело не носило, — продолжил он. — Оно им было. Плоть, воля, мощь — не три вещи, а одна. Полуэнергетическое, полубожественное. Такую оболочку не выскоблишь и не выдашь следующему постояльцу пустой. В каком виде он её оставил — в таком ты её и получил.

— Поясни.

— Ты ходил с обозами. Видел, что делают с трактом гружёные телеги за десяток лет. Колея по ступицу. Править ты можешь как угодно — но колесо из неё надо вытаскивать, а обратно оно падает само.

Я мысленно поставил телегу в колею.

— А колею в этом теле пробивал чёртов полубог, а возможно, и не полу.

Я присел на корточки и провёл ладонью по расколотой плите. Камень был вспахан бороздой в палец глубиной — там, где по нему протащило Кигандзё.

— Пятьдесят тысяч лет пробивал, — сказал Анафема. — Каждым решением, каждым приказом, каждой войной. Ты второй, кто ставит сюда колёса.

Я поднялся.

— А его память?

— Заперта в мозге тела и остаётся тем, чем является: сведениями. Как чужие письма в доме, куда тебя поселили. Прочесть можно. Но ночью они не встанут и не пойдут раздавать приказы. Память не умеет хотеть. Самого Императора внутри тебя нет. Да и места бы ему там не хватило.

— Очень смешно.

— Зато честно.

Я медленно выдохнул.

Картина начинала складываться, и она мне не особенно нравилась.

— Тогда что сделала оболочка в тот момент, когда я стоял напротив строя? — я уже всё понял, но решил подтвердить свои выводы.

— Дала громкость. Ты дунул в дудку, а прозвучал боевой рог. Однако дуть всё же решил ты.

Я посмотрел туда, где ещё недавно стояли шеренги Одиннадцатого отряда.

— И если я решаю припугнуть несколько сотен раздолбаев, то угроза испепелить их души кажется вполне соразмерной.

— Именно.

— Успокоил.

— Я и не собирался тебя успокаивать. Ты большой мальчик. Думаю, сумеешь не переступить собственные моральные границы и отличить свою волю от влияния тела.

Несколько секунд я молчал, переваривая услышанное.

— Значит, дудка моя.

— Теперь ты хотя бы знаешь, что держишь в руках.

— Остался последний вопрос. Откуда ты всё это знаешь?

— Потому что я сформировался на стыке этого тела и твоей души. Ты ощущаешь их влияние изнутри, а я вижу обе стороны сразу. Тебе изнутри видно одну стену. Мне — весь дом.

Я посмотрел на Ивасэ. Лейтенант всё ещё стоял там, где замер по моему жесту. Со стороны я, должно быть, выглядел странно: молча расхаживал по полигону, хмурился, кивал пустоте и время от времени менялся в лице.

Впрочем, после всего увиденного сегодня эти странности вряд ли могли его удивить.

— Анафема.

— Что?

— Спасибо.

Я произнёс это серьёзно. Он не снял с меня ответственности, зато помог понять, что именно со мной происходило.

Я подозвал лейтенанта.

Тот приблизился и остановился в нескольких шагах от меня.

— Капитан?

— Показывай хозяйство, Ивасэ. Хочу своими глазами увидеть, чем мне теперь предстоит командовать.

По территории отряда лейтенант вёл меня так, что я быстро уверился: с выбором я не ошибся.

Во-первых, каждые пять-десять минут к нам подбегал очередной посыльный. Одни передавали Ивасэ бумаги, другие делали короткий доклад: как о портках, что покрылись на складе плесенью, так и о картошке, которой осталось в закромах на несколько дней.

Во-вторых, всё это лейтенант успел раскрутить, пока я вёл с Анафемой интеллектуальные беседы. Я ведь ещё на полигоне краем глаза видел, как к нему подходят люди.

Когда он попытался втянуть в эту круговерть и меня, я тактично сбрил его на взлёте. Хозяйственником и управленцем я себя считаю неплохим, однако разбираться в первый же час службы, кому там не хватает футона или сандалий, точно не готов. Да и в будущем с таким лейтенантом мне в подобные мелочи вникать не придётся.

Для меня такая работа всегда была в тягость. А у Ивасэ, по-моему, аж морщины разгладились. Куда только делась стариковская хрупкость, которая в нём всё же была. Глаза горят, язык молотит, в голове, судя по всему, собирается небольшая картотека.

Задерживать этого энерджайзера надолго не хотелось, так что экскурсия наша проходила, можно сказать, бегом.

Он показал казармы: рядовые и офицерские, в которых селились холостяки. Столовую, где копошились гражданские. Несколько складов. Купальни.

Из всего увиденного я сделал однозначный вывод. Проблемы есть, но критичного нет ничего. Нужны только время, деньги и воля, которая направит эти ресурсы в нужное русло.

Кигандзё, нехороший человек, судя по словам Ивасэ, делами отряда не интересовался вовсе.

Прежний лейтенант приходился капитану каким-то родственником. Седьмая вода на киселе, но тем не менее: ради него Десятый Кенпачи снял опытного Ивасэ с должности. А в отряде всё завязано на капитана и лейтенанта. Один не хотел, второй не умел — и хозяйство поехало.