Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 94

Чуть позже Гребнев заглянул лично. Он не спрашивал, чего Андрей ждёт от завтрашнего дня. Принёс телеграмму с коротким служебным текстом: в Архангельске готовили судно для важного чиновника, который хотел видеть материалы на месте. Имя на первой строке было Черкасский. Ни даты отплытия, ни титула в коротком сообщении не имелось; Гребнев читал его с видом человека, которому в снегу обещали дополнительные шаги без карты.

— Если он прибудет, встретите его без объяснения, кто здесь виноват, — сказал капитан. — Только то, что видели и чего не знаете.

— Даже если спросит, почему я вышел из палаты?

— Особенно если спросит. Он не любит людей, которые превращают удачу в доказательство неизбежности.

Гребнев осмотрел деревянные кубики у койки и удостоверился, что на ночь Бельская забрала металлические. Андрей подумал, что капитан таким образом проверяет его дисциплину, но тот спросил о другом: не хотел бы Андрей предложить изменить ещё какое-нибудь распоряжение, пока отстранён. Вопрос прозвучал с сухой иронией. Андрей передал один лист о двойном подтверждении нетипичных наблюдений и второй — о раздельной страховке для шлюзов. Никаких приказов, только предложения.

— Со вчера вы научились писать «предлагаю», — заметил Гребнев.

— Со вчера понял, кого заставляю отвечать за моё «делайте».

— Вот это запомните. На следующем объекте ни ваша правота, ни мои погоны не вернут погибшего.

После ухода капитана Андрей долго смотрел на тень столика. Она была простой и шла в положенную сторону. Ему хотелось воспользоваться этим маленьким подтверждением нормальности, но голова снова кружилась. Он взял ещё один лист, выписал замечания Бельской как обычный пациент и попросил Авдотью Ниловну проверить пульс через четверть часа. Она не называла его героем, зато не забывала вернуться по часам. В иной день Андрей бы обиделся, что его проверяют. Сейчас сам просил.

На наружной площадке Карпов проверял нового связного. Рыжов докладывал: «Угроза: на телеграфной линии всплеск. Вид: неизвестен. Место: северный распределитель. Время: по станционным часам». Карпов заставил его добавить, где находится сухой выход и видел ли он всплеск сам. Рыжов честно ответил: услышал о нём от Климова. Сигнал при следующей проверке оказался помехой от промокшей клеммы. Карпов не счёл учение провалом: дважды доклад кончался правильной последней строкой «не проверено».

Андрей услышал об этом по возвращении мичмана. Оболенский не прислал благодарности, лишь черновик нового бланка с требованием предложить более краткий вариант для караульного без бумаги. Андрей исправил две тяжёлые фразы и оставил авторство за лейтенантом. Потом всё-таки добавил, что Рыжова надо поощрить за точное указание источника сведений, а не за удачный исход. В военной службе поощряют те действия, которые хотят увидеть вновь. Он, сам наказанный за неправильное действие с удачным исходом, наконец понял смысл этой разницы.

Под вечер из нижнего сектора пришёл слабый удар. Не условный сигнал, а одна вибрация в камне, зарегистрированная и приборами, и человеком на посту. Партия поисковиков Зотова и Поспелова ещё не была разрешена; Гребнев хотел сначала знать, не перейдёт ли накопитель в новый режим после гибели цепи. Андрей сделал ровно то, что обещал: изложил наблюдение и предложил сравнить его с расписанием насоса. Личные имена в списке задачи не давали ему права тайком открывать дверь.

— Вы слышали? — спросил Дробышев, застав Андрея у стола.

— Одну вибрацию. Если будут ещё, запишут время.

— Мне вчера казалось, что я их различаю по голосу. Сегодня не понимаю, есть ли там вообще люди.

— Я тоже. Поэтому мы и оставляем пост.

Они не говорили больше. Дробышев с его повреждённой рукой и Андрей с не слушавшимся до конца сердцем стояли у окна и смотрели, как на пост поднимаются двое здоровых матросов. Впервые Андрей не думал, что его отсутствие делает эту смену хуже. Человек, знающий об опасности, сказал о ней; другой человек, которому доверили людей, распределил пост. Никакая из этих частей не была маленькой.

Перед самым сном Климов принёс копию телеграммы с уточнённым временем прибытия: утро двадцать девятого, если пароход пройдёт пролив. Авдотья внесла его фамилию в журнал посетителей и, не желая терпеть разговор до рассвета, погасила большую лампу. Андрею снился не будущий сановник, а свежая штукатурка вокруг старой петли и руки Малинина, которые осторожно отводят от неё очередного рабочего. Когда он проснулся, барабан дождя по крыше звучал просто дождём.

К рассвету караул получил новые парольные отзывы, в лазарете сменили перевязки, на пристани приготовили свободный причал. Андрей видел всё это в окне, ожидая приезда человека из Петербурга с именем, которого до сих пор не мог соотнести с голосом. С появлением высокопоставленного лица у местных офицеров возникало искушение подогнать выводы под его ожидание. Гребнев защищался простой системой: каждая новая бумага датирована временем составления, старую никто не переписывает. Даже замечание Оболенскому лежало отдельно от технического заключения. Сановник получит не красивую историю, а дело со швами.

Самому Андрею предстояло ещё одно неудобное объяснение: он привык мыслить о службе без государя. В этом мире капитан учил его отвечать за людей в монархическом порядке, который Андрей не собирался внезапно полюбить. Смерть Нестерова не изменила его убеждений, но изменила способ говорить о чужой службе. Дарья и Митька не были отвлечённым аргументом за какую-либо власть; право их семьи получить правду и помощь было вполне конкретной обязанностью людей в форме.

Он нашёл у себя старую формулировку: если строй оказался несправедливым, значит всякий, кто честно служит внутри него, обманут. Теперь она не выдерживала взгляда на Карпова и Оболенского. Не они писали законы о сословиях. Но они остановили открытие опасной двери, вывели рабочих и писали семье погибшего. Критиковать устройство государства, игнорируя добросовестность людей, было не свободой мысли, а удобством для себя. Завтра разговор с Черкасским потребует назвать эту разницу так, чтобы не отречься ни от будущего, ни от вчерашнего человека.

Гребнев по дороге к причалу задержался у лазарета. Спросил коротко, нет ли новых симптомов, и узнал, что пальцы Андрея всё ещё немеют при холоде. Не выдал распоряжения лечиться громче, чем врач. Потом сказал:

— Чиновник, которого ждём, привык разбираться в лицах. Не пытайтесь казаться либо покорнее, либо опаснее, чем вы есть.

— А если ему не понравится, кто я есть?

— Тогда это будет честная проблема. С ней хотя бы можно работать.

Капитан ушёл. Андрей подумал о вчерашнем офицере, которому говорил, что старшинство в чужом флоте не превращается в местный чин. Ничего унизительного в признании не оказалось. Если здесь когда-нибудь найдётся место его труду, ему придётся занять это место не по праву старой формы, а рядом с уже служащими людьми. Он снова взглянул на новый бланк доклада, куда Оболенский вписал безопасный выход. На листе были две разные руки. Это было пока самое точное изображение того, чем они стали после аварии.

Из казармы донёсся спор: матросы не могли решить, оставлять ли свободным место Нестерова за столом. Один хотел сохранить его до проводов, другой говорил, что такая пустота заставит всех смотреть только на неё. Карпов выслушал обоих и предложил поставить на место коробку с инструментом покойного, а людям садиться там, где удобно. Никакого особого приказа не потребовалось. Позже Рыжов сел на краю скамьи, взял из коробки нужное колечко для фонаря и вернул оставшееся точно на место. Андрей увидел сцену из окна. Человек продолжался не в красивой речи, а в способе обращаться с общим инструментом.

Когда между тучами впервые открылась полоса моря, стол с протоколами был уже накрыт полотном от сырости. Мичман проверил печати, Гребнев — список прибывающих, Авдотья Ниловна принесла питьевую воду в палату. Каждое дело ждало своего человека. В соседней комнате Чесноков учился вставать с помощью костылей, пока Бельская не позволяла ему даже одного самостоятельного шага. Карпов сказал ему, что за нижней дверью всё ещё держат пост. Чесноков попросил назвать фамилии. Услышав их, кивнул и вернулся к упражнению: больная нога не исчезнет от новых известий, но однажды должна выдержать вес.