Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 74

— Если бы верёвки не было?

— Мы решили бы, что он отстал. Он увидел бы берег без наших следов, пошёл искать и мог выйти через час, через неделю или весной.

Кулешов поднялся. Лицо под рыжими бакенбардами посерело.

— Благодарю, Варвара Константиновна.

— Благодарите господина Плеханова. Он не позволил Дробышеву помочь вам от всей души.

Матрос 1-й статьи опустил глаза.

— Я бы осторожно.

— Усиленными руками, — сказал Андрей. — Иногда самое опасное — хороший человек, который торопится вытащить.

Оболенский проверил группу по именам, изменил порядок и поставил Тучкову ближе к середине. Потом подошёл к Андрею.

— Реакция прошла?

— Да.

— Почему вы не сообщили мне первым?

— Потому что она специалист, а вы в тот момент командовали охранением.

Лейтенант хотел возразить, но взглянул на расставленных людей и кивнул.

— В следующий раз сообщайте обоим.

— Есть.

Они обошли отмеченную петлю большим полукругом. На камне осталась красная черта и табличка с предупреждением. Андрей оглянулся один раз: валун выглядел обычным, море находилось на правильной стороне, снег лежал нетронутым.

Опасность не обязана была иметь зубы. Иногда ей хватало одного лишнего шага.

Оболенский задержал Андрея у предупреждающей вехи, когда остальные снова растянулись по маршруту.

— Вы отдали команду раньше меня, — сказал лейтенант.

— «Не трогать»?

— Да. Дробышев послушался вас мгновенно. Даже не проверил, услышал ли я.

— До вас было дальше. Он уже взялся за шнур.

— Я видел.

— Тогда в чём вопрос?

Оболенский посмотрел на красную петлю у его пояса.

— В том, что вы обучаете моих людей без назначения. Они привыкают к вашему голосу, а в опасности получают двух начальников.

Андрей не стал отвечать, что приказ исполняют по чину, а голос зарабатывается дольше. Это было бы правдой, но бесполезной. Оболенский боялся не потерять лицо. Он боялся распада управления в минуту, когда два уверенных человека скажут разное. Андрей видел такое: офицер отдаёт один приказ, опытный сержант — другой, бойцы выбирают знакомый, и несколько секунд превращаются в трупы.

— Что предлагаете? — спросил он.

— В обычной обстановке называете опасность, а не команду. «Петля», «провод», «огонь слева». Приказываю я.

— Если времени хватает — согласен.

— Опять условие.

— Если человек уже тянет провод к мине, я скажу «не трогать», а не стану ждать, пока вы переведёте.

— И если ошибётесь?

— Отвечу.

— Перед кем? Вы не состоите в списках, не имеете местного чина и завтра можете исчезнуть так же, как появились. А мне останутся матросы, привыкшие, что чужой человек иногда важнее офицера.

— Тогда договоримся точно. В обычной обстановке я докладываю вам и жду. При непосредственной опасности говорю короткую команду, если вы не успеваете увидеть. Сразу после этого вы подтверждаете или отменяете. Люди должны услышать последнее слово от вас.

— Вы оставляете себе право решать, какая опасность непосредственная.

— Это право нельзя передать бумаге. Но потом можно разобрать каждое решение.

— И наказать?

— Если ошибся — да.

Оболенский несколько секунд молчал.

— В вашем флоте нижний чин так договаривался с офицером?

— По-разному бывало. Хороший офицер брал полезную команду, повторял своим голосом и отвечал за неё как за собственную. Плохой сначала выяснял, кто имел право спасти человека.

— Вы считаете меня хорошим?

— Пока считаю, что вы вернули Кулешова без потерь и не мешали специалисту. Для одного выхода достаточно.

Лейтенант усмехнулся, хотя явно не хотел.

— Вы умеете делать похвалу похожей на приёмку котла.

— Котёл хотя бы не обижается.

Оболенский проверил узел на поясе Андрея.

— Договор действует до возвращения на базу. Не больше.

— Принято, господин лейтенант.

— Если я отменяю вашу команду, исполняете мою.

— Исполняю. Потом спорю.

— Так лучше.

Они догнали строй. Ростовцев оглянулся, пытаясь понять по лицам, кто победил. Никто не победил. У партии просто появилось правило, которого не было в приказе.

В два часа дня нашли стоянку грузовой партии. Между валунами сохранялось прямоугольное пятно без снега, огороженное остатками защитной плёнки. Рядом лежали уголь, жестяные банки, обрезки провода и обломанная ложка. Зола в очаге была холодной, но под камнями ещё не успела отсыреть.

— Два дня, — определил Карпов. — Может, три.

Кулешов поднял пустую консервную банку щипцами. На крышке стояло клеймо архангельской фабрики и дата партии. Такие же банки выдавали на базе, но продавались они по всему Северу.

Дробышев обнаружил под брезентом ремень от полевого барьера. На пряжке был выбит номер патруля — шесть — и две буквы фамилии владельца: «ЧС».

Карпов взял ремень в перчатках.

— Чеснокова. Он сам метил с внутренней стороны.

— Кровь? — спросил Оболенский.

— Нет.

Ремень был разрезан, не порван. Край оплавлен тонкой синей полосой.

Тучкова осмотрела его через стекло.

— Барьерной нитью. Внешняя школа, чистая работа.

— Та же, что на Крайнове? — спросил Андрей.

— Направление похоже. Но на теле было охлаждающее закрепление, здесь режущая грань. Уверенно связать нельзя.

Оболенский велел упаковать ремень. На карте появилась первая точка, прямо подтверждавшая: пропавшие дошли до маршрута грузов.

— Если Чеснокова держали в сарае, его могли перевезти дальше, — сказал Карпов.

— Или ремень подбросили, — ответил Ярославцев из памяти Андрея. Следователь сказал бы именно это.

Вслух Андрей произнёс:

— Проверим окружение прежде, чем идти по очевидному следу.

Оболенский уже отдавал тот же приказ. Кулешов и Дробышев пошли по кругу в пределах верёвки. Ростовцев остался у вещей. Тучкова измеряла фон.

Андрей увидел проволоку возле очага не сразу. Она была тоньше рыболовной лески и шла от обломанной ложки к камню. Снег прикрыл большую часть, но на одном участке блеснул металл.

— Не двигаться, — сказал он.

Все замерли.

Оболенский не спросил «почему» до того, как поднял кулак.

Андрей указал глазами.

Тучкова присела, не приближаясь. Провела над проволокой стеклянным ножом. Воздух вокруг камня покрылся сеткой зелёных линий.

— Сигнальная схема с ударным накопителем, — сказала она. — Если сдвинуть ложку или ремень, даст вспышку вверх и импульс по земле. Не убьёт, но сообщит оператору и оглушит стоящих рядом.

— Ремень приманка, — сказал Ростовцев.

— Возможно, — ответил Оболенский. — Или стоянку заминировали при отходе.

Тучкова обезвреживала устройство почти четверть часа. Сначала установила три заземляющих штыря, потом перерезала не проволоку, а светящиеся линии вокруг неё. Когда последняя погасла, камень раскололся сам. Внутри находился цилиндр размером с палец.

— Петербургская работа, — сказала она. — Серийный охранный элемент. Такие продаются шахтам, банкам, экспедициям.

— Опять законная вещь в незаконном месте, — сказал Андрей.

— Большинство преступлений совершают законными молотками.

Оболенский посмотрел на него.

— Вы заметили проволоку потому, что ожидали ловушку?

— Потому что ложка лежала слишком удобно. Ветер должен был унести, а она зацепилась ровно у ремня.

— Магического следа вы не видели.

— Нет.

— Это и делает вас полезным, — заметила Тучкова. — Все остальные смотрели на фон.

— Я не просил оценки.

— А я не спрашивала разрешения.

Оболенский прервал:

— Устройство снимаем. Пять минут на еду, затем вперёд. До сумерек два часа.

Фон поднялся до пяти и восьми. Связь с базой стала прерываться. Кулешов размотал провод к последней устойчивой вехе, но катушки хватало лишь на версту. Дальше донесения передавали короткими световыми импульсами через переносной отражатель. Ответ приходил с задержкой и иногда повторял чужие знаки.