Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 63

— Нет. Неожиданно.

— Тогда медленнее.

Она поцеловала старый рубец на плече, потом новый — рядом, не касаясь повязки. В этом не было лечения или обещания. Только внимание к телу, которое слишком долго существовало как объект осмотров, ранений и протоколов.

Андрей провёл ладонью по её спине. Клара накрыла его руку своей и направила ниже, показывая, что ей приятно. Потом остановила, когда движение стало резким.

— Здесь не бой, — сказала она.

— Знаю.

— Головой знаете.

Он выдохнул и заставил плечи расслабиться.

Тепло вдоль позвоночника не было магическим. Обычное, человеческое. Именно это оказалось важнее всего.

После они лежали молча. За стеной прошли шаги, внизу засмеялась женщина, где-то на улице звякнул извозчичий колокольчик. Клара накрылась простынёй и закурила тонкую папиросу.

— Хотите?

Андрей достал свою местную пачку.

— Есть.

— Хорошие?

— Плохие.

— Значит, флотские.

Он прикурил от её свечи. Папироса царапнула горло. Сигареты из родного мира лежали в опечатанном ящике; последнюю открытую он не трогал с Соловков.

Клара смотрела не на шрамы. На комнату его глазами.

— Почему вы всё осматриваете так, словно завтра этого не будет?

Вопрос прозвучал без сочувственной мягкости. Просто наблюдение.

— Привычка.

— Нет. Военные смотрят, откуда войдут. Вы ещё смотрите, как запомнить.

Андрей выпустил дым.

— Может, завтра не будет.

— Комнаты?

— Меня в ней.

— Уезжаете?

— Не знаю.

— Арестованы?

— Не совсем.

— Женаты?

— Нет.

— Тогда что вас держит?

Он мог сказать: государственная тайна. Контузия. Долгая командировка. Любая ложь прозвучала бы привычнее правды.

— У меня нет здесь дома. Документов, которые что-то значат. Службы. Человека, который ждёт.

— «Здесь» — это в Архангельске?

— Здесь — везде.

Клара докурила и аккуратно погасила папиросу в блюдце.

— Теперь понятно, почему вы заплатили за два часа, а торопились первые двадцать минут.

— Профессиональный вывод?

— Человек без дома хочет быстро убедиться, что хотя бы тело у него осталось. Потом не знает, что делать с оставшимся временем.

— И что делают?

— По-разному. Некоторые снова начинают. Некоторые уходят. Некоторые рассказывают жизнь женщине, имя которой забудут утром.

— Ваше забуду не сразу.

— Это не комплимент.

— Я и не старался.

Она улыбнулась.

— Откуда вы?

— Из Ленинграда.

Клара нахмурилась.

— Не знаю такого.

— Петербург. Только другой.

— Врёте плохо.

— Знаю.

— А правду говорить не хотите.

— Хочу. Нельзя.

— Кому нельзя?

— Всем. Особенно мне.

Клара села, подтянула простыню.

— Тогда не говорите. Я не исповедник и не следователь. Мне достаточно знать, что вы не ударите, заплатили и не принесёте болезнь.

— Практично.

— Романтика стоит дороже и обычно хуже сделана.

Она рассказала о себе только то, что хотела. Родилась под Ригой, отец был мастером на железной дороге, мать держала прачечную. В Архангельск приехала с мужем, который обещал торговое дело, а оставил долги. Работала швеёй, подавальщицей, потом пришла к Мороз сама.

— Через два года куплю долю в доме, — сказала Клара. — Ещё через три открою пансион для приезжих. Без мужчин, которые считают чужое тело залогом по долгу.

— Хозяйка продаст долю?

— Уже подписала условие. Она любит деньги и порядок. Лучшее сочетание для договора.

— А если государство закроет дом?

— Государство любит налоги больше нравственности. Не закроет. А закроет — помещение останется.

Андрей подумал, что в его времени она, возможно, управляла бы гостиницей, бухгалтерией или чем-нибудь, где умение видеть человека насквозь оплачивается официально. Но это было снисходительное желание переписать чужую жизнь по собственным меркам. Клара не просила спасать её из настоящего.

— Вы жалеете меня? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо. Жалость мужчины часто заканчивается предложением жить так, как удобно ему.

— Я сейчас никому не могу предложить жить удобно.

— Вот это похоже на правду.

Она легла рядом, положила голову ему на плечо. Не из любви. Оставалось оплаченное время, и молчать вдвоём было приятнее, чем порознь.

Андрей посмотрел на потолок.

— У меня остались брат и сестра, — сказал он.

Клара не шевельнулась.

— Старше или младше?

— Сестра младше на двенадцать лет. Брат на восемь. Я их видел восемь месяцев назад. С братом говорил за три недели до… отъезда. С сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Он вспомнил бетонный склад, белую вспышку, воду.

— Не знаю.

— Жена?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Почему?

— Не получилось жить достаточно долго на одном месте. Потом привык.

— Это ответ мужчины или военного?

— Одного человека.

Клара подняла голову.

— Вы сказали, что видели родных восемь месяцев назад, так, будто прошло восемь лет.

— Может, для них пройдёт больше.

— Всё-таки море?

— Что-то хуже.

Она не спросила дальше.

Когда время закончилось, Клара встала первой. Умылась, поправила волосы, помогла Андрею наложить повязку поверх шрама. Движения были деловыми и аккуратными.

— Врач хорошо зашил, — сказала она.

— Фельдшер. Врач потом ругала.

— Значит, люди о вас заботятся.

— По службе.

— Большая часть заботы именно так и начинается. Не обесценивайте.

У двери она вернула ему сдачу, которую хозяйка положила в маленький конверт.

— Если придёте ещё, можете выбрать другую. Я не обижусь.

— А если вас?

— Тогда сначала спросите. Сегодняшняя правда не покупает завтрашнее согласие.

— Понял.

— Вот и хорошо, моряк из несуществующего города.

Он остановился.

Клара уже открыла дверь.

— Не бойтесь. Я слышу много странного. Забывать входит в цену.

— Вы действительно забываете?

— Нет. Я не повторяю. Это другое.

Клара прислонилась к косяку.

— Мужчины часто хотят купить не близость. Хотят купить свидетеля, который потом исчезнет. Рассказывают о долгах, страхе, жене, начальнике. Утром им легче, потому что слова будто остались не у человека, а в комнате.

— А у вас остаются.

— Конечно. Но они не становятся моими обязательствами.

— Тяжёлая работа.

— Сегодня была не тяжёлая.

— Это тоже не комплимент.

— Я и не старалась.

Он улыбнулся.

— Почему выбрали меня? — спросила она.

— Вы смотрели прямо. Не изображали, что счастливы видеть незнакомого мужчину.

— За изображение счастья платят хуже, чем за честную работу. Люди думают, оно должно прилагаться бесплатно.

— В моём времени тоже.

Клара заметила слова, но не ухватилась за них.

— Значит, всё-таки другое место, а не только другой Петербург.

Андрей надел рубаху не застёгивая.

— Представьте, что человек вышел из дома, а вернуться нельзя. Дом стоит далеко. Все, кого он знает, живут. Возможно. Только дороги нет.

— Ссылка?

— Хуже. В ссылке известна сторона.

— Тогда человек строит новый дом.

— Быстро у вас.

— Не быстро. Но другого ответа нет. Когда муж оставил мне долги, я год ждала, что он вернётся или кто-нибудь объяснит, как правильно. Потом поняла: ожидание тоже работа, только за неё не платят.

— И пришли сюда.

— Сначала в прачечную. Там платили столько, чтобы утром снова прийти в прачечную. Здесь я продаю то, что принадлежит мне, и знаю цену заранее.

— Не жалеете?

— Иногда. Но жалею о своих решениях сама. Это лучше, чем жить внутри чужих и называть долгом.

Она села у столика и записала что-то в маленькую тетрадь. Андрей увидел столбцы сумм.

— Считаете долю?

— До пансиона ещё тысяча четыреста восемьдесят рублей. Если не заболею, не изменят налог и Варвара Игнатьевна не решит купить новый дом раньше меня.