Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 61

Три строки оставались пустыми.

Потом он нарисовал причал: склады, лебёдка, следы четырёх рам, место большого судна. Рядом — походку Ремезова, рассечённое ухо и чёрную печатку. Рисовал плохо, но память закреплял не рисунок, а действие.

Белая борозда перестала быть только природной аномалией.

Вокруг неё работали люди. Они арендовали склады, подделывали журналы, меняли ремни, кормили пленников и умели забирать из памяти ровно столько, сколько им требовалось.

Магия не делала преступление непостижимым.

Она просто давала преступникам новые инструменты.

А люди оставались прежними.

Крайнова опознал Шубин.

Бельская предлагала показать только лицо, но матрос потребовал увидеть руки. На левом большом пальце у Крайнова не хватало ногтя после старой якорной травмы. Шубин посмотрел, кивнул и вернулся в палату без помощи.

Через десять минут у него началась дрожь.

— Теперь помните? — спросил Ярославцев.

— Нет.

— Тогда что произошло?

— Я должен помнить.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Бельская выгнала следователя и дала Шубину не сонное, а обычную горячую воду с мёдом. Матрос сидел на койке, прижимая кружку к груди.

— Он мог погибнуть из-за меня, — сказал он Андрею.

— Мог.

Карпов резко повернул голову.

— Андрей Сергеевич.

— Мог, — повторил Андрей. — И мог погибнуть, спасая вас. Мог выполнить приказ Чеснокова. Мог сорваться при попытке бежать. Пока мы не знаем, любая версия одинаково жестока. Выбирая самую виноватую, вы ничего ему не возвращаете.

Шубин смотрел в кружку.

— А если память вернётся?

— Тогда будет больно уже по фактам.

— Умеете утешить.

— Не умею. Умею не врать.

Матрос сделал глоток.

— Господин боцман говорит так же. Только длиннее и громче.

Карпов сел рядом.

— Потому что ты с первого раза плохо понимаешь.

Крайнова готовили к отправке семье на материк. Гребнев распорядился выделить почётный караул и выплатить содержание немедленно, не ожидая окончания следствия. В официальном извещении написали: погиб при исполнении службы. Причину и обстоятельства оставили закрытыми.

— Правильно? — спросил Карпов у Андрея, когда они вышли в коридор.

— Семье нужна правда.

— Всю не дадут.

— Всей у нас пока нет. Но когда появится, им должны сказать достаточно, чтобы он не остался строчкой.

— Командир скажет.

— Тогда правильно.

У окна стоял Ярославцев. Он слышал разговор.

— Вы быстро решаете, что государство кому должно.

— Государство взяло человека на службу. Долг появился раньше смерти.

— А если раскрытие обстоятельств повредит поиску остальных?

— Тогда ждите. Но не называйте удобство тайной необходимостью.

Следователь посмотрел на закрытую дверь Шубина.

— Черкасский говорил почти так же сорок лет назад.

— Значит, иногда он прав.

— Не спешите с выводом. Он особенно опасен, когда прав.

Это было первое личное замечание о главе Канцелярии. Ярославцев сразу закрыл тему и ушёл.

Карпов спросил:

— Вы его когда-нибудь боитесь?

— Ярославцева?

— Государство.

Андрей подумал.

— Когда оно начинает считать себя важнее людей, из которых состоит.

— А когда люди начинают считать себя важнее всех остальных?

— Тогда тоже.

Боцман кивнул.

Во дворе ударил вечерний колокол. Вдоль стены зажглись синие огни. Караул сменился по расписанию, будто день не принёс мёртвого матроса и доказательства чужого вмешательства.

Служба продолжалась не потому, что ничего не произошло.

Она продолжалась именно потому, что произошло.

В палате Андрея ждал конверт из фотографического ателье.

На снимке он сидел в чужом пальто. Справа стоял Карпов, слева Ростовцев. У мичмана рука лежала на эфесе сабли, боцман смотрел так, будто фотограф задолжал флоту, Андрей — прямо и без выражения.

Вокруг Карпова пластина поймала слабый тёмно-красный контур. У Ростовцева вдоль плеча тянулась тонкая голубая дуга. Возле Андрея не было ничего.

Он перевернул карточку. Фотограф написал карандашом: «Проявление обычное. На средней фигуре чувствительная эмульсия дала локальное искажение без цвета. Возможно повреждение пластины».

Андрей снова посмотрел на собственное лицо.

Внутренний путь уже сработал на плацу. Диагностические приборы видели новые линии. Фотография, сделанная за несколько часов до находки Шубина, не показывала привычного свечения, но и обычной пустоты возле него не было: край нарисованного моря чуть смещался, словно воздух над горячим металлом.

Он убрал снимок в блокнот рядом со списком пропавшего патруля.

Три человека на одной пластине. Два времени, одна форма службы и искажение там, где должен был стоять обычный человеческий контур.

Доказательством снимок не был.

Но теперь Андрей знал: даже когда он ничего не чувствовал, этот мир уже пытался определить, кем его считать.

Глава 13. «Серебряная чайка»

Архангельск, 23 октября 1890 года

До Архангельска Андрей добрался за четыре минуты и двадцать три дня.

Четыре минуты занял переход через врата. Двадцать три дня — разрешения.

После находки Крайнова база жила поиском. Катера проверяли бухты, патрули прочёсывали берег, Тайная канцелярия поднимала журналы частных причалов. Чесноков, Зотов и Поспелов не нашлись. Платон Ремезов исчез. Управляющий Мезенцев утверждал, что впервые увидел его в день найма и больше ничего не знает.

Андрей оставался в лазарете.

Бельская учила его замечать начало внутреннего отклика. Не вызывать — замечать. Дышать ровно, держать ладонь на груди, записывать тепло, холод, дрожь, изменение слуха. За три недели поток проявился пять раз. Дважды после тревожного сна, один раз при резком звуке, ещё два — без понятной причины. Ни одного осознанного усиления доктор не разрешила.

Ярославцев продолжал допросы. Теперь реже и короче. Спрашивал не биографию, а решения: что Андрей считает приказом, когда готов не подчиниться, почему не попытался вернуть оружие, чего хочет от государства, которого не признаёт своим.

Гребнев присылал книги, карты и иногда служебные задачи без секретных данных. Рассчитать смену караула при сокращённом составе. Найти слабое место в схеме эвакуации склада. Проверить порядок учёта пожарных средств. Официально это называлось «оценкой профессиональных заявлений задержанного». Неофициально командир базы не любил, когда человек без дела начинал думать только о себе.

В Архангельск Андрея отправили для расширенного обследования в госпитале Морского министерства и повторного заседания губернской следственной комиссии. Бельская поехала как врач. Ярославцев — как человек, отвечающий за государственную тайну. Карпов — как представитель базы по делу пропавшего патруля.

Через врата Андрей прошёл пешком.

Перед входом у него забрали все металлические предметы, кроме часов, выдали серую накидку с серебряной нитью и поставили между двумя проводниками. Воздух внутри коридора не был ни тёмным, ни светлым. Стены отсутствовали. Он видел собственную ладонь, фигуры впереди и белые линии под ногами, но не мог определить расстояние. На втором шаге заложило уши. На третьем показалось, что сердце ударило дважды одновременно.

Потом пахнуло угольным дымом.

Они вышли в огромный каменный зал. Под сводами гремели колёса, кричали распорядители, пар поднимался от двух локомотивов. Над выходом висела надпись: «Архангельский Императорский переходный узел». Часы на стене отставали от Андреевых на одну минуту и сорок секунд.

— Нормально? — спросила Бельская.

— Если не считать, что четыре минуты не понимаю, где находился.

— Значит, нормально.

Его разместили в гостевом корпусе при Северном морском управлении. Не камера: отдельная комната, кровать, стол, умывальник, окно на Двину. Но часовой у лестницы, книга выходов и запрет покидать квартал без сопровождения никуда не исчезли.