Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 52

— У вас есть любимая?

— Есть. Что пациент должен дожить до выписки.

Она вернула Верещагина. Поручик выслушал решение: не меньше семи дней только покой, дыхание и наблюдение. Спорить не стал. Вместо этого оставил таблицу признаков перегрузки — дрожь в пальцах, металлический вкус, световые пятна, боль за грудиной, внезапное ощущение холода.

— Если появятся два одновременно, зовёте врача, — сказал он.

— А если один?

— Записываете.

— Если ни одного?

— Не радуетесь заранее.

К полудню отменили часть ограничений тревоги, но сигнал 121 оставили. Из окна Андрей видел, как вернулась ещё одна поисковая группа. Люди шли медленно. Носилки не несли. Карпов появился у штаба, поговорил с Оболенским и несколько секунд стоял неподвижно. Потом ушёл к складам.

Живых не нашли.

Ярославцев принёс официальный запрет на участие Андрея в поиске. Бумага была составлена тщательно: «до выяснения природы возможной пространственной сопряжённости». Андрей прочёл и вернул.

— Вы ожидали, что я пойду сам?

— Ожидал, что вы попросите.

— Просить бессмысленно.

— Это вас обычно не останавливает.

— Обычно есть задача. Сейчас я не знаю ни местности, ни приборов, ни существ. Буду грузом.

Следователь сел.

— После вчерашнего вы могли бы утверждать, что способны чувствовать Белую борозду.

— Мог бы. Но не знаю, чувствую ли.

— Почему вы не используете возможность стать необходимым?

— Потому что люди, которые очень хотят быть необходимыми, часто врут первыми себе.

Ярославцев медленно сложил бумагу.

— Черкасскому вы понравитесь.

— Это угроза?

— Наблюдение.

Перед уходом следователь сообщил, что из Петербурга пришло распоряжение продолжать медицинское изучение, но не передавать Андрея Академии и не вывозить с базы без отдельного приказа.

— Кто такой Черкасский? — спросил Андрей.

— Человек, который подписал распоряжение.

— Должность?

— Глава Тайной канцелярии.

— И он лично занимается неизвестным мичманом?

— Вы неизвестный старший мичман, — поправил Ярославцев. — Чин следует записывать так, как назвал задержанный.

— Спасибо за признание.

— Не путайте точность протокола с признанием.

Вечером Бобров принёс ужин и письмо без конверта. На листе крупным почерком было написано: «Дробышев руку разработал. На службу годен. Просит в следующий раз начинать по команде. Карпов».

Ни слова о Чеснокове.

Андрей убрал записку в блокнот. Потом достал щепу, железный шар, которого Дробышев всё-таки сумел оставить под кружкой, и положил рядом.

Дерево было сломано силой. Железо предназначалось для обучения. Два простых предмета объясняли внутренний путь лучше светящихся схем.

Сила существовала.

Но сначала человек учился не ломать себя.

Перед отбоем пришёл Ростовцев.

Мичман остановился у тумбы, увидел железный шар и нахмурился.

— Кто оставил?

— Не знаю.

— Дробышев.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Проверяю, станете ли покрывать матроса.

— Стану. За контрабанду учебного железа требуйте расстрела после войны.

Ростовцев взял шар, повертел и положил обратно.

— Я пришёл не за этим. Поручик Верещагин включил в рапорт, что вы проявили «правильную боевую реакцию при отсутствии начального воспитания пути».

— Звучит как диагноз.

— Для него это похвала. Он редко хвалит даже себя.

— Передайте благодарность.

Мичман не уходил.

— Что ещё?

— На плацу вы заранее увидели предел Дробышева. По плечу.

— Он сам его показывал.

— Я не увидел.

— Потому что смотрели на свет.

Ростовцев помолчал.

— В училище нас учат оценивать поток, построение, правильность формы.

— И правильно учат. Я в ваших потоках ничего не понимаю. Поэтому смотрел на человека.

— Это можно совместить?

— Придётся. Противник всегда надеется, что вы будете смотреть туда, где ярче.

Молодой офицер кивнул, словно запомнил формулировку для себя, а не для рапорта.

— Вы вчера сказали о людях, которые остались в вашем бою. Сегодня во время измерения вспомнили их?

Андрей посмотрел на него.

— Бельская рассказывает пациентские разговоры?

— Нет. Я стоял за дверью. Капля дёрнулась, когда у вас изменилось лицо.

— Значит, всё равно смотрели на свет.

Ростовцев принял отказ.

— Я пойду с утренней поисковой группой. Если найдём Чеснокова, Карпов первым узнает. Потом вы.

— Почему я?

— Потому что он пришёл с картой к вам. И потому что вы не попросились в поиск, когда были бы бесполезны.

— Высокая рекомендация.

— На флоте полезность ценят выше приятности.

— Тогда у вас хорошее будущее, господин мичман.

Ростовцев уже взялся за дверь.

— В вашем мире я бы стал хорошим офицером?

Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.

Андрей вспомнил Савчука — молодого, прямого, с исчезнувшим за два месяца выражением человека, которому война должна что-то доказать.

— Если переживёте первый год, когда решите, что уже всё умеете.

— Это шутка?

— Нет.

Мичман кивнул и вышел.

Андрей остался с железным шаром в ладони. Попробовать хотелось. Просто сжать пальцы, вспомнить тепло, проверить, дрогнет ли металл. Никто бы не увидел.

Он положил шар на тумбу.

В собственном мире сорок семь лет учили его не только действовать без приказа. Ещё — понимать, когда самовольство помогает делу, а когда лишь доказывает человеку его смелость.

За окном северная башня подала обычный вечерний сигнал. Белая борозда не ответила.

Андрей записал в блокноте ещё одну строку:

«Железо оставлено. До разрешения не использовать».

Потом зачеркнул последнее слово и написал точнее:

«До понимания».

Глава 11. "Городок"

Соловецкий посад, 7 октября 1890 года

Разрешение на выход занимало две страницы.

На первой доктор Бельская перечислила, чего Андрею нельзя: бегать, поднимать тяжести, участвовать в тренировках, приближаться к пространственным установкам и «сознательно вызывать внутреннее усиление любым способом». На второй Ярославцев указал, куда нельзя: гавань, телеграфный узел, склады, монастырские подземелья, северная дорога и все места, которые сопровождающие сочтут неподходящими.

Гребнев прочёл оба листа и добавил третье ограничение:

— Вернуться до шестнадцати часов.

— А дышать можно? — спросил Андрей.

— В присутствии мичмана Ростовцева и боцмана Карпова.

Карпов стоял у двери в парадной куртке и делал вид, что не слышит. За пять дней поисков он похудел или просто туже затянул пояс. О Чеснокове не говорил. Каждое утро уходил на северный пост, каждый вечер возвращался без крестника.

Выход придумала Бельская. По её словам, человек, который видит только лазарет, караул и допросную комнату, неизбежно начинает принимать исключение за устройство всего мира. Ей требовалось проверить, как Андрей реагирует на обычную жизнь Империи. Ярославцев согласился слишком быстро. Значит, ему требовалось проверить то же самое, только по другой причине.

Андрею выдали длинное серое пальто, тёплую шапку и сапоги местного образца. Его собственные ботинки оставили в комнате: подошва с современным рисунком привлекала внимание. Под пальто была полевая форма без знаков и ремня.

— Похож на приказчика, которого выгнали за драку, — оценил Карпов.

— А вы на боцмана, который его выгнал.

— Значит, всё правдоподобно.

Ростовцев пришёл при сабле и револьвере. На нём была повседневная флотская шинель, без лишнего блеска. Молодой офицер старался выглядеть так, будто прогулка с неизвестным человеком из будущего входит в обычные обязанности мичмана.

У ворот проверили бумаги четыре раза. Начальник караула боцманмат Воробьёв прочёл разрешение Бельской, затем Ярославцева, потом подпись Гребнева.

— До шестнадцати, ваше благородие, — сказал он Ростовцеву.