Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 48

Он знал цену любопытству. Но знал и его пользу.

Человек снял показания со всех шкал. На кварцевом диске осталась тонкая белая царапина, которой не было вечером. Он провёл по ней ногтем и почувствовал слабую вибрацию — не местную, не земную, ещё не погасшую.

Материальный след действительно существовал.

Возможно, живой.

Он развернул большую карту. Моря и материки на ней не совпадали с земными. Северный маршрут обозначался цепочкой точек, уходившей за край листа. Возле ближайшего окна стояли две даты, рассчитанные по разным календарям.

До следующего устойчивого совпадения оставалось тридцать семь местных суток.

Достаточно, чтобы проверить приборы. Недостаточно, чтобы добраться до старого русского узла безопасным путём. Можно было рискнуть коротким переходом через область, где время иногда возвращало человека на несколько часов раньше собственного выхода.

Он усмехнулся.

За долгую жизнь некоторые виды глупости перестают соблазнять. Другие просто становятся лучше обоснованы.

Из сундука он вынул второй журнал, чистый. На первой странице поставил дату по местному счёту, затем перевёл её в три земных календаря. Подумал и добавил четвёртый — имперский, которым пользовалась Россия после последней реформы.

Перо остановилось над бумагой.

Имени у события пока не было.

Он не написал «человек». Не написал «пришедший». Тем более не употребил бы нелепое слово, которым дешёвые романы называли людей, случайно попавших в чужое время. Слова создавали уверенность раньше доказательств.

Он записал только то, что знал:

«Север. Повторить наблюдение при следующем окне».

Потом закрыл журналы, накрыл прибор кожей и проверил крепления навеса. Ночью ожидался каменный дождь. Здесь он начинался без облаков и пробивал незащищённую ткань насквозь.

Перед тем как погасить лампу, человек ещё раз посмотрел на север.

За чёрными деревьями ничего не изменилось. Спутник по-прежнему занимал четверть неба. Три малые луны расходились. Вода под камнями хранила красный свет.

Где-то очень далеко мир принял то, чего в нём не должно было быть.

Человек не пошёл за чудом.

За сотни лет он научился ждать, пока чудо само оставит след.

Глава 10. "Первое усиление"

Военно-морская база «Святой Михаил», 3 октября 1890 года

Утром белая линия исчезла, но тревога осталась.

Сигнал 121 не отменяли. Внутренние ворота держали закрытыми, караулы сменяли через три часа вместо шести, на крышах мастерских стояли матросы с винтовками. Канонерская лодка «Зоркий» вышла на внешний рейд и легла носом к северному проходу. Дирижабль вернулся перед рассветом с обледеневшей оболочкой и без известий о патруле.

Андрею сообщили только последнее.

Сначала Бельская вошла с двумя приборами и плохим настроением. Потом Ярославцев принёс завтрак, что означало: разговор будет длинным. Следователь поставил на тумбу тарелку с яичницей, хлеб и жестяную кружку.

— Карпов где? — спросил Андрей.

— На северном резервном посту.

— Группы вернулись?

— Первая в пять сорок. Нашла следы до каменной гряды. Вторая продолжает поиск от берега.

— Следы чьи?

— Патруля. И ещё одни, пока не определены.

— Людей?

— Ешьте.

— Значит, людей.

Ярославцев сел у окна.

— Вы вчера видели чёрную воду и растения. Опишите снова.

— Уже описал.

— Опишите.

Андрей ел и повторял: стекло прогнулось, берег приблизился, за линией показалась чёрная вода, над ней высокие растения. Продолжалось несколько секунд. Ни звука, ни запаха. Потом всё вернулось.

Молчанов записывал у двери. Молодой губернский секретарь прибыл вместе с Ярославцевым и за неделю научился входить в палату так тихо, будто боялся оставить в протоколе собственные шаги.

— Растения знакомые?

— Нет.

— Вода могла быть нашим морем при другом освещении?

— Могла.

— Стекло действительно изменило форму?

— Спросите Фирсова. Он видел.

— Фирсов говорит, что отражение дрогнуло. Анна Павловна ничего не заметила.

— Тогда пишите: возможно, посттравматическая реакция.

Бельская подняла голову от серебряного диска.

— Не подсказывайте следствию диагнозы.

— А вы следствию магию не подсказывайте.

— Я врач. Мне положено.

Она поставила диск ему на грудь. По внешнему кольцу побежали тусклые точки. В центре ничего не происходило.

— Вчера после всплеска центральная пластина нагрелась, — сказала Бельская. — Сегодня холодная. Боль есть?

— Нет.

— Тепло вдоль позвоночника?

— Нет.

— Онемение пальцев?

— Только от ваших вопросов.

— Чувство юмора — не диагностический признак.

— Жаль. Единственный стабильный показатель.

Ярославцев дождался, пока она закончит.

— Вы считаете вчерашнее связанным с Плехановым?

— Я считаю, что в момент общего пространственного всплеска защитный контур палаты изменил рисунок вокруг одного человека. Остальные находившиеся здесь воздействия не почувствовали. Связь есть. Причину не знаю.

— Опасен?

— Для кого?

— Это не медицинский вопрос?

— Тогда задавайте его себе.

Бельская собрала приборы. У двери задержалась.

— Андрей Сергеевич, сегодня никакой нагрузки. Даже если капитан Гребнев решит, что государственная необходимость отменяет анатомию.

— А отменяет?

— У капитанов 1-го ранга бывают такие надежды.

Она вышла.

Ярославцев посмотрел вслед.

— Доктор Бельская разговаривает так со всеми?

— С вами ещё вежливо.

Следователь убрал протокол.

— Гребнев хочет показать вам подготовку береговой команды.

— Доктор только что запретила нагрузку.

— Смотреть не нагрузка.

— Если хочет показать, значит, хочет спросить.

— Именно поэтому я иду рядом.

Через час Андрея вывели из лазарета.

Охрана стала заметнее. Впереди шёл мичман Ростовцев, позади — квартирмейстер Седых. Ярославцев держался сбоку и оружия открыто не носил. Андрей был в своей выстиранной полевой форме, но без ремня и разгрузки. Пустые руки раздражали меньше, чем в первые дни. Человек привыкает даже к отсутствию собственного автомата, если каждый вечер точно знает, за какой дверью тот лежит.

Плац находился между каменной стеной и длинным зданием морских казарм. По краям лежал снег, середина была утоптана до чёрной земли. У стены установили деревянные щиты, мешки с песком и три столба, обмотанные канатом. На площадке работали две группы по десять человек.

Первая двигалась с винтовками: перебежки, смена положения, проход через узкий коридор щитов. Оружие незнакомого образца, магазин на пять патронов, длинный штык. Команды отдавал боцманмат Игнат Мохов, уже знакомый Андрею по аварии в машинном отделении.

Вторая группа была без оружия. Матросы стояли парами и отрабатывали короткие движения: шаг, разворот корпуса, ладонь к груди, удар. Перед каждым повтором по коже проступали слабые полосы света. У одних едва заметные, у других яркие, зелёные или голубые.

Гребнев ждал под навесом. Рядом стояли Оболенский, Крестов и незнакомый офицер сухопутного вида — серый мундир, эполет нет, на плечах узкие погоны с просветом. На левом виске тянулся старый ожог.

— Поручик Николай Алексеевич Верещагин, инструктор внутреннего пути при Северной учебной роте, — представил Гребнев. — Плеханов Андрей Сергеевич. Статус вам объяснили.

— Наблюдаемый, — сказал поручик.

— Наблюдатель, — поправил Андрей.

Верещагин посмотрел на Ярославцева.

— Пока оба слова допустимы, — сказал следователь.

Поручик не улыбнулся. Лет тридцать пять, сухой, движения экономные. На правой руке не хватало мизинца. Он носил саблю, но привычно держался так, будто главным оружием считал собственное тело.

— Что вам известно о внутренних путях? — спросил он.

— Название. Люди усиливают тело маной. При слишком быстром разгоне ломают то, что усилили недостаточно. После работы устают.