Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 28

Ростовцев смотрел теперь не с подозрением, а с тем опасным юношеским интересом, который превращает чужую смерть в приключение. Андрей отвернулся.

Гребнев заметил движение.

— Сколько людей осталось?

— На моей позиции — шестнадцать к концу. По базе не знаю.

— Почему не ушли?

— Не было транспорта для всех.

— Вам место давали?

— Давали.

— И вы отказались.

— Мои люди оставались.

— Это было необходимо для обороны или для вашей совести?

Вопрос оказался точным, поэтому Андрей не ответил сразу.

— В тот момент разницы не было.

— Разница всегда есть.

— Тогда для совести, — сказал Андрей. — Оборону уже не спасти. Можно было только выиграть время другим.

— Выиграли?

— Не знаю.

Гребнев закрыл папку.

— Самая удобная часть вашей истории — всё важное невозможно проверить.

— Мне она тоже неудобна.

— Если вы разведчик, вас готовили очень хорошо. Если сумасшедший — болезнь у вас дисциплинированная. Если говорите правду… — Командир базы посмотрел за окно, на канонерку и дирижабль. — Тогда у меня в лазарете сидит государственная неприятность такого размера, что проще было бы принять крепостного нырца в сухой док.

— Можете высадить обратно на берег.

— Не можете ходить, оружие сдали, документов нет. И нырцы теперь знают ваш запах. Отвратительный план.

— Другого пока не придумал.

— Это и видно.

В коридоре застучали быстрые каблуки. Дверь открылась, и вошла женщина в тёмно-синем платье под белым медицинским халатом. Волосы собраны строго, на переносице круглые очки, в руках история болезни. Она не постучала и не извинилась.

— Лев Аркадьевич, — сказала она, — я запретила допрашивать пациента до осмотра.

— Я разговариваю.

— Вы разговариваете сорок семь минут. У него переохлаждение, рана, последствия близкого взрыва и неизвестная реакция на диагностику.

— Он съел кашу.

— Прекрасно. Тогда назначим кашу главным хирургом базы.

Гребнев поднялся.

— Доктор Елизавета Михайловна Бельская, — представил он. — Как видите, командую здесь не я.

— В лазарете — нет, — сказала Бельская.

Она посмотрела на Андрея поверх очков. Взгляд был не женским и не чиновничьим — врачебным. Тот самый взгляд, под которым человек превращался в температуру, давление, зрачки и список дурных решений.

— Головная боль?

— Терпимая.

— Я спрашивала не о вашей храбрости.

— Есть.

— Тошнота?

— После еды была.

— Шум в ушах?

— Есть, уменьшается.

— Потеря сознания после взрыва?

— Не знаю. Между вспышкой и водой ничего не помню.

— Замечательно. И вы решили сорок семь минут рассказывать капитану историю человечества.

— Он кратко рассказывал, — заметил Гребнев.

— Вон.

Оболенский резко повернулся к ней.

— Вы обращаетесь к командиру базы.

— Поэтому говорю один раз. Если бы обращалась к вам, господин лейтенант, пришлось бы объяснять подробнее.

Ростовцев опустил голову, скрывая улыбку.

Гребнев взял папку.

— Через два часа продолжим.

— Завтра, — сказала Бельская.

— Сегодня прибудет человек из Канцелярии.

— Тогда Канцелярия подождёт у двери.

— Вы переоцениваете дверь.

— А вы недооцениваете слабительное.

Командир базы впервые улыбнулся открыто.

— Хорошо. Решайте сами. Господин Плеханов, вас пока не арестовали.

— А что со мной сделали?

— Спасли, задержали и изолировали до выяснения. Юристы потом выберут слово.

— Оружие?

— В отдельной оружейной комнате под моими печатями. Без вас разбирать не будут.

— Телефон и радио не включать. Аккумуляторы не бесконечные.

— Уже внесено в приказ.

— Тушу нырца?

— Передали биологам базы. Ваш образец оставили отдельно.

— Почему?

— Потому что вы его взяли до того, как встретили нас. Хочу понять зачем.

— Сам хочу.

Гребнев задержался у двери.

— Один вопрос, Андрей Сергеевич.

— Слушаю.

— Вы назвали государство будущего Россией. Сказали, что служили её флоту. Если вы действительно оттуда, почему не знаете, кто у нас государь?

Андрей посмотрел на двуглавого орла на папке. На Ростовцева, который носил офицерский чин из давно исчезнувшего в его мире флота. На Оболенского, для которого княжеская фамилия была не музейной строкой. На Гребнева — старого моряка, задававшего вопросы о чистке автомата раньше, чем о чудесах двадцать первого века.

— Потому что у меня его вообще не было, — ответил он.

Никто не улыбнулся.

Гребнев кивнул и вышел. Оболенский последовал за ним, на прощание посмотрев на Андрея так, будто уже назначил его личным политическим преступлением. Ростовцев задержался.

— Двенадцатую гильзу нашли, — сказал он.

— Я слышал.

— В трещине между камнями. Матрос Пыжов заметил.

— Передайте Пыжову спасибо.

— Передам. И… господин Плеханов.

— Что?

Мичман хотел спросить о последнем бое. Это было видно. Потом вспомнил взгляд Андрея и выбрал другой вопрос.

— На вашем флоте мичман — офицер?

— Нет. Отдельная категория между старшинами и младшими офицерами. По работе ближе к вашим опытным нижним чинам, только прав и обязанностей больше.

— Тогда зачем слово то же?

— История любит оставлять название и менять содержимое.

Ростовцев подумал.

— Значит, вы не старше меня по чину.

— В вашем флоте — вообще никто.

— Но требуете, чтобы вас называли старшим мичманом.

— Это моё звание. Единственное, что у меня осталось кроме имени.

Молодой офицер перестал спорить.

— Отдыхайте, — сказал он. — Госпожа доктор всё равно не позволит вам делать другое.

Когда дверь закрылась, Бельская поставила историю болезни на тумбу и закатала рукава.

— Теперь, — произнесла она, — начнём сначала. И если ещё раз ответите «терпимо», я запишу: «пациент намеренно препятствует лечению».

— У вас это считается диагнозом?

— У моряков — почти всегда.

Она достала из футляра стеклянный диск в серебряной оправе. Не тот, которым пользовался Кудинов. На этом были выгравированы десятки тонких концентрических окружностей.

— Рубаху снимите.

— А ужин сначала не положен?

— Если будете вести себя прилично.

Андрей снял рубаху.

За окном «Зоркий» дал короткий гудок. По гавани прошла синяя волна, скользнула под каменной стеной и на мгновение осветила снизу корпус лазарета.

На подоконнике дрогнула ложка.

Мир был невозможным, чужим и до смешного рабочим.

И где-то в его центре уже составляли приказ, кому отвечать за человека, которого здесь не должно было быть.

Бельская тем временем расставляла на тумбе инструменты. Стетоскоп Андрей узнал сразу, хотя трубки у него были обтянуты тканью, а раструб выточен из серебристого металла. Термометр тоже выглядел знакомо. Рядом легли три стеклянные пластины, медная сетка и плоская коробочка с заводной рукояткой.

— Это всё обязательно? — спросил он.

— Нет. Обязательно только то, что вы будете выполнять мои распоряжения. Остальное помогает понять, какие именно.

Она снова проверила зрачки, заставила следить за пальцем, затем неожиданно спросила:

— Какой сегодня день недели?

Андрей назвал дату и задумался. В его календаре это была пятница. В этом мире — если високосные годы шли так же и календарь не меняли — тоже.

— Пятница.

— Где вы находитесь?

— Лазарет военно-морской базы «Святой Михаил», Соловецкие острова, Российская Империя.

— Кто государь?

— Николай Четвёртый Кириллович. Прочёл на доске и в газете. Не знаю, как выглядит и сколько правит.

— Хорошо. Три слова: якорь, яблоко, медь. Запомните.

— Якорь, яблоко, медь.

— Повторите позже. Теперь поднимите руки и закройте глаза.

Он подчинился. Левую руку чуть повело вниз. Бельская коснулась локтя, потом старого шрама у плеча.

— Это после контузий?

— После второй. Проходит, когда высплюсь.