Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 17

Зверь не возражал.

Возле задней лапы он заметил металлическое кольцо.

Сначала решил, что это часть старой снасти, попавшая под тушу. Кольцо оказалось стянуто вокруг короткого отростка у основания ласта. Не природное. Тонкая тёмная полоса с застёжкой и овальной пластиной. Зверь когда-то носил метку.

Андрей не стал снимать её голыми руками. Поддел ножом, развернул пластину к свету.

На металле были выбиты символы. Большая буква «С», цифра семь и ниже ещё две буквы, похожие на «БФ». Между ними шёл знак из тех же перекрещенных линий, что на старом дереве, только сложнее — внутри пересечения находился маленький круг.

Значит, существо знали люди. Возможно, поймали и пометили. Возможно, вывели или держали.

Андрей сфотографировал пластину, но снимать не стал. Если за животным наблюдали, метка помогала установить происхождение лучше, чем кусок ткани в фольге. Туша целиком оставалась на месте.

Он записал место условно: азимут от дороги, время, расстояние до двух заметных валунов. Настоящих координат не было. Схема в блокноте выглядела детской, но позволяла найти тушу днём.

Выполняя привычную работу, Андрей поймал себя на том, что заранее готовит доклад. Кому — неизвестно. Командиру части, полиции, спасателям, зоологу. В голове всё равно строилась последовательность: обнаружил, пытался избежать, атакован, применил оружие, израсходовал двенадцать, взял образец.

Слово «оружие» заставило посмотреть на зверя иначе.

Если в этом мире — или месте — существовали такие животные, человек наверняка научился использовать их. Метка могла быть не научной, а войсковой. Светящиеся каналы под шкурой могли делать зверя опаснее пули. А он только что убил чей-то ценный экземпляр у военного порта.

Предстоящий разговор усложнялся.

Ветер переменился, принёс запах дыма и угля. Вместе с ним издалека донёсся низкий гудок.

Пароход.

Андрей погасил фонарь и поднялся на каменный уступ.

На воде за мысом появился огонь. Сначала один белый, затем два зелёных ниже. Они двигались ровно, не качались вместе с волнами. Через несколько минут из темноты вышел силуэт судна.

Корпус был металлическим — свет скользнул по борту и отразился холодной полосой. Высокая труба выбрасывала густой дым. На носу поднималась небольшая надстройка, за ней стояла мачта с поперечиной. По размерам судно напоминало крупный буксир или малую канонерскую лодку.

Но огни на мачте не висели в фонарях.

Три зелёных шара держались в воздухе вокруг реи, медленно вращаясь. Между ними пробегали тонкие молнии. Каждый раз, когда нос судна входил в волну, шары вспыхивали ярче, и перед форштевнем на воде возникала бледная плёнка. Волна разбивалась о неё раньше, чем касалась металла.

Андрей смотрел долго.

Можно было представить скрытые тросы, стеклянные плафоны, электрическую дугу. Нельзя было представить поверхность, которая принимала удар воды в метре от корпуса и исчезала сразу после него.

Судно прошло вдоль берега и повернуло к источнику дыма. На корме мелькнул флаг. Цвета в темноте не различить, но расположение полос показалось знакомым: светлая, тёмная, светлая.

Русский триколор или игра освещения.

Судно подошло ближе к берегу. Андрей различил приземистое орудие на баке, закрытое полукруглым щитом. За трубой стояла вторая установка — не то прожектор, не то большая катушка в бронзовой раме. От неё к мачте шли толстые кабели, открытые и закреплённые на фарфоровых изоляторах.

Паровая машина работала с тяжёлым, неравномерным ритмом. По звуку — два цилиндра, небольшие обороты. Вода за кормой бурлила от винта. Ничего невозможного в движителе не было. Невозможное держалось вокруг вполне понятного корпуса как дополнительная система, встроенная людьми, которые всё равно клепали листы, жгли уголь и мазали механизмы маслом.

Это убедило Андрея сильнее светящихся шаров.

Галлюцинация могла показать летающий корабль. Она не стала бы тратить внимание на неравномерный выхлоп, потёк ржавчины под клюзом и человека у кормового шпиля, который поскользнулся, схватился за леер и сердито махнул товарищу.

Судно было настоящим. Люди на нём — тоже.

На носу мелькнула надпись, но прочесть её не удалось. Андрей поднял телефон, увеличил камерой. Буквы расплылись. Кажется, название начиналось с твёрдого знака или дореформенной «ять» — определить по качке было невозможно.

Он не снимал видео, берег заряд. Только запомнил детали: одна труба с искрогасителем, две мачты, носовое орудие, не меньше четырёх огней, скорость около семи узлов, курс в бухту. На кормовом флаге различались три горизонтальные полосы. Верхняя в свете шаров казалась почти белой, средняя — тёмной, нижняя — снова светлой.

Русский флаг.

Или голландский. Но моряки на дороге говорили по-русски, а колокол звучал с берега, похожего на Соловки.

Версия о чужой стране отступила. Версия о чужом времени заняла её место, хотя Андрей пока не разрешал себе назвать её вслух.

Он попытался определить эпоху по кораблю.

Пар, клёпаный металлический корпус, защищённое носовое орудие — в его истории это мог быть конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Электрические огни появились бы там же. Но установка с шарами не укладывалась никуда. Если она заменяла более позднюю стабилизацию и радиолокацию, техника могла развиваться иначе десятилетиями.

Форма моряка на корме ничего не добавляла: тёмная роба и бескозырка прожили слишком долго. Флаг без герба тоже. Надпись с дореформенной буквой, если Андрей увидел её верно, указывала на время до 1918 года. Магазинные винтовки у дороги не противоречили последним десятилетиям империи.

Он перечислил это в блокноте отдельной колонкой, напротив каждого признака поставил вопросительный знак. Получился диапазон почти в сорок лет. Для человека, которого только что атаковал четырёхглазый тюлень, историческая датировка по клёпкам выглядела издевательски аккуратной.

И всё же она помогала.

Если впереди Российская империя, его речь поймут. Если конец девятнадцатого века, оружие местных достаточно опасно, чтобы не испытывать на себе. Если начало двадцатого — государственная контрразведка уже умеет обращаться со шпионами и вряд ли оценит рассказы о будущем.

В любом случае говорить придётся правду, но не всю сразу. Имя, служба, обстоятельства появления. Технологические сведения — только после понимания, кому и зачем. Политические даты будущего лучше вообще не называть, пока не выяснится настоящее.

Андрей вспомнил собственный ответ на случайном инструктаже: пленному разрешено сообщить фамилию, имя, отчество, звание, дату рождения. Тогда кто-то пошутил, что в реальной жизни сначала сообщишь всё, что потребуют. Андрей ответил: «В реальной жизни сначала доживи до вопроса».

Сейчас вопрос приближался по дороге.

Он заранее составил порядок разговора. Первым назвать себя и потребовать, чтобы ответный старший тоже представился. Затем сообщить об оружии, не касаясь его. Предупредить о гранатах и патроне в патроннике — хотя патрон он уже извлёк. Попросить врача. Не произносить слов «магия», «прошлое» и «попал во времени», пока собеседник сам не даст точку отсчёта.

Если попытаются связать — не сопротивляться, пока не начинают убивать. Если захотят отобрать вещи — добиться описи. Если полезут к гранатам без понимания — остановить голосом, а при необходимости лечь так, чтобы не дать выдернуть кольцо. Если рядом окажется человек со светящимися руками, считать его вооружённым независимо от того, держит ли он винтовку.

План был простым и потому работал только до первого чужого решения.

Андрей проверил, что кобура закрыта, нож не торчит из ножен, подсумки застёгнуты. Снял шлем и повесил на рюкзак: открытое лицо меньше пугало. Потом снова надел. Без защиты головы идти к людям, которые могли выстрелить от неожиданности, было глупо. Компромисс нашёлся в поднятом забрале и пустых руках.

Он выбрал русские слова без современной служебной скороговорки. «Не стреляйте. Я русский. Оружие разряжено». Их поймёт человек любого века. Всё остальное можно объяснить потом.