Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 114

Ростовцев оставил её отключённой и отправил связного по сухой лестнице. После Климова никто не стал считать шипение достаточным основанием открыть коробку без охраны. Потом оказалось, что вода попала в старую клемму. Не всякая неисправность во время боя обязана быть новой диверсией; каждый ложный поиск злоумышленника отнимал бы у линии десятки минут.

Андрей увидел на карте, что первые шесть существ ударили по опоре, потом по крюку и оставленной раме, не стремясь прямо к людям, пока люди сами не встали на пути. Это не делало их безопасными: один человек у сломанной стойки едва не получил нить в лицо. Но их поведение могло указывать на интерес к металлу или работающему полю. Он попросил передать Гурову наблюдение как предварительное, не приказ выключать всё железо. В ответ пришло: «Учту. Не изменять нагрузку без моего разрешения». Андрей не удивился: малейшая ошибка могла запустить пятую цепь заново.

Черкасский получил сообщение из школы: детей слышны орудия, учительнице не удаётся держать их внутри дальней комнаты. Андрей предложил объяснить, что шум идёт от батареи за защищённой стеной и что по сигналу они пойдут к заранее показанной двери. Отец Николай и Аглая уже сделали именно это, прежде чем пришёл совет. Учительница взяла бумажную карту класса и стала отмечать на ней безопасные пути, не называя ничего за стеной невидимыми великанами. Слова взрослых не отменяли страха; у детей появился способ спросить, куда поведут их мать.

В 4:12 на второй магической опоре погас контрольный знак. Оператор Шахов послал вниз запасную пластину и обнаружил, что поток идёт у неё под основанием. Гуров приказал ему отойти. Шахов успел, магическое устройство потеряли. Износ одной точки тут же заставил оставшиеся две нести больше; Гуров перераспределил людей и выключил часть защитного поля по собственному расчёту. На карте возник разрыв, в который при следующем приливном ударе мог войти широкий подводный силуэт.

— Там школа? — спросил Андрей.

— За ещё одним холмом. Пока да, — ответил Гребнев. — Но если он пройдёт к нижнему выходу, у нас окажется чужое тело между двумя частями базы.

Он запросил у Оболенского порядок подвижного заслона, пока батарея перенацеливается. Лейтенант не спорил с магом, что его солдаты «сумеют» закрыть неведомую щель. Он попросил размер, длительность и путь отхода. Гуров дал лишь первые две оценки. Третью им пришлось дорисовать вместе, пользуясь даже старой портовой картой Кузьмина, которой следствие ещё вчера придавало совсем иной смысл.

Широкое тело вышло к краю света, когда прилив обычно уже начинает убывать. Оно двигалось как одна огромная скользящая спина, под которой на мгновение показывалась целая россыпь тонких ног. Ни головы, ни глаз никто не разглядел. Узкий пролёт между морем и камнем был для него мал; тело сложилось на собственной длине, и часть его оказалась одновременно в воде и над землёй. Рыжов не стал называть его кораблём, хотя размер напомнил рыбачий бот. Игнатьеву он передал только путь и размеры относительно знакомого склада.

— На границе, два орудия по указанному сектору, — распорядился артиллерийский офицер после подтверждения Гурова.

Первый снаряд выбил из широкой спины пластину, которая отлетела над берегом и застряла в пустом деревянном каркасе. Второй расколол край камня под ней. Тело не упало: высунувшиеся лапы оперлись на две стороны прохода, пока под брюхом продолжало блестеть море. Гуров на двадцать ударов сердца стянул пространство у задних лап, чтобы артиллерия успела перезарядиться. Длительности он не обещал больше даже Гребневу. Один маг сменил другого у горячей опоры без приказа рассказывать, насколько ему тяжело.

Большое существо повернулось к первой разрушенной раме. Несколько мелких под его спиной разом ускорились в ту же сторону, как мальки возле затонувшей лодки. Оболенский приказал подвижному заслону закрыть сухой ход между верхним залом и берегом. Боцман Карпов с отделением удерживал внутренний угол, Кулешов — внешний; друг другу они передавали вид цели через двух связных, потому что прямой провод не выдерживал поля у кромки. Каждому было велено отходить по своему проходу, если защита Гурова погаснет. Боевая линия не становилась красивой на карте, зато не зависела от единственной трубы и одного колокола.

Матрос 1-й статьи Пётр Гранилов, помогавший переносить боезапас к внешнему углу, увидел в проходе Нестерова. По крайней мере, потом он так сказал: знакомая шинель, знакомая походка и поднятая рука. В следующий миг карман поля захлопнулся, и вместо человека проступила прозрачная пластина на теле существа. Гранилов не пошёл за видением; крикнул о нём Карпову и остался со своей ношей. Боцман посмотрел на пустой проём, понял, какое имя там прозвучало, и на секунду потерял голос. Кулешов перехватил команду сменить две пары местами. Их порядок выдержал даже эту короткую паузу человека, который вчера отправлял письмо другу домой.

В одном из переходов вспыхнул керосиновый фонарь, упавший с полки от отдачи орудия. Боцманмат Кулешов не погнал людей тушить огонь, пока за стеной было движение. Закрыл заслонку, вывел расчёт по сухому проходу, затем послал пожарную пару с ведром и железной лопатой. Обычный пожар среди необычных чудовищ был не меньше опасен для защитников, если затянет дымом место смены. Через шесть минут от фонаря осталась чёрная точка на камне и пометка в журнале о потере имущества.

Игнатьев собирался дать третью серию, когда на его огневой позиции лопнуло крепление колеса. Зябликов удержал станину цепью; орудие не выстрелило само, но на восстановление уходило пять минут. У другой пушки оставался заряженный ствол. Лейтенант не спешил отдать по нему один красивый залп. Подводный пролёт на мгновение спрятал спину за гранью, в которую снаряд мог уйти бесследно. Он дождался, пока Гуров снова обозначит край на стекле, и послал заряд точно тогда, когда тело стало доступно.

Заряд попал в броневую дугу. Далеко на берег отлетел большой обломок, похожий на почерневшее оконное стекло. Матрос 1-й статьи Назар Егоров, подававший запасной железный клин Зябликову, не увидел его за дымом. Обломок ударил в станину и разорвался на плоские пластины. Егорова задело в грудь. Батарея не остановила бой: наводчикам приказали закрыть оставшуюся пушку и вывести двух раненых; Зябликов взял другого подающего, когда убедился, что тот знает порядок заряжания. Назар дышал ещё несколько минут. Санитар добрался до него по защищённой лестнице, но повреждение было слишком велико.

В полевом лазарете Бельская получила его имя раньше тела. Сразу проверила, кто дежурит у третьей койки и хватит ли сухой ткани для второго орудийного расчёта. Она не говорила, что медицина всегда должна успевать. Когда носилки пришли, услышала от санитара, как именно ударила пластина, и записала время смерти после осмотра. Через ладонь перчатки всё ещё ощущалось странное сухое тепло чужого материала. Она велела убрать осколок в отдельный закрытый сосуд: у раненых от него были возможны ожоги, и просто выбрасывать его в общий бинт опасно.

Беликову сняли стекло из ладони. Он спрашивал, сохранился ли фонарь и может ли вернуться к батарее. Бельская ответила, что фонарь уже заменили, его ладонь сейчас нужна ему целой, а батарее — человек, который завтра сможет снова держать связь. Когда узнал о Егорове, попросил передать Зябликову, что тот успел предупредить его о горячем затворе. Это не уравновешивало две судьбы и не было обязано. Людям трудно было находиться рядом с несопоставимостью одного спасённого и одного погибшего; слова о конкретной помощи хотя бы не превращали обоих в цифры.

Черкасский распоряжался извещением семьи Егорова из штаба. В его личном листе указан брат в Кронштадте, но жена с ребёнком жили у матроса в Архангельске; адрес ещё предстояло уточнить по казённой квартире. Писарь хотел послать сообщение на военный адрес первым. Черкасский остановил: нужно связаться с квартирным управлением и врачом, который знает семью, прежде чем известие уйдёт через слухи. Никакая высокая должность не отменяла этой работы, если человек носил её на себе.