Новая хозяйка старой фабрики (СИ) - Романова Елена - Страница 35

— А еще вы не жалуете моего мужа.

— Это так, — с вызовом бросил он.

— Замечательно. Я нанимаю вас, Харт. На работу выйдите через две недели.

— Но я…

— Запоминайте: Фабрика Ив Мэдок. Буду вас ждать.

Я вышла за дверь, поднялась по лестнице, слушая торопливые шаги тюремщика за спиной.

— Вы заплатите за него? — изумленно спросил он.

— Да.

Я хмыкнула и полезла за деньгами, зная, что, возможно, окажусь на мели.

Глава 31

Зима обрушилась на Фавру неожиданно.

Снег шел всю ночь, напрочь засыпав дороги.

Фавра стала похожа на покрытый глазурью холм. Каналы еще не затянулись, хотя всю ночь стоял стабильный минус.

Маршалл показался на пороге моего кабинета, когда я разбиралась с документами по стройке.

— У меня плохая новость, госпожа, — вымолвил он. — Смоль погиб.

Я дрогнула.

Вскочила на ноги, вместо скорби испытывая страшный гнев.

— Как это могло случится, Маршалл?

Тот потупил взгляд.

— Прошу прощения, я не уследил. Эдна Бэзил была в конюшнях и, вероятно, подсыпала ему отраву.

Пару мгновений я стояла ошарашенная этой новостью, а потом сорвалась с места.

Схватив кнут, пошла в комнату слуг и нашла Эдну.

Первый удар заставил ее завизжать и свалиться на пол. Но я безжалостно стегнула ее еще раз, а потом склонилась над ней, глядя в ее бесстыжее лицо.

— Убирайся из моего дома! — зарычала, указывая ей на дверь.

И вот сейчас меня прорвало — я заплакала. Мне было безумно жаль моего коня, который по первой, имея чудовищный нрав, выкидывал меня из седла. Он был своенравным, гордым и умным. Я кормила его яблоками с рук, добивалась его дружбы и верности. Он был ветром в моих волосах.

Маршал мягко коснулся моего локтя, уводя меня в гостиную под испуганными взглядами других слуг. Я успокоилась сразу. Стоило вновь сесть к огню и услышать потрескивание поленьев, я взяла себя в руки.

— Этой женщины не должно быть здесь, Маршалл, — сказала я так твердо, что он не вздумал отговаривать.

— Что касается ее брата — он словно в воду канул, — произнес тот. — Мне жаль.

Я посмотрела в огонь.

— Ничего, — отозвалась хрипло.

Вспомнила молодого кучерявого парня. Доброго и улыбчивого. Неужели погиб? Что будет с Ташей, которая искренне мечтает о его возвращении? Которая носит его ребенка.

Стиснула зубы и шумно выдохнула.

Как бы сложен не был путь, я его пройду. Это неизбежно. Я сама для себя его выбрала.

Утром подули ледяные ветра. Снег превратился в грязную кашу, но едва рассвело я поехала на стройку. После я послала за Радимом, и пока не замерзли каналы, по которым поступало наше сырье, снарядила его к Ханнэму.

— Только лучшая шерсть, мальчик мой, — сказала ему.

Мои напутствия ему не требовались. Мальчишка был дерзким, самостоятельным и смекалистым, как и его отец, Яхор. В свои шестнадцать он ничего не боялся, отстаивая мою позицию до последнего даже перед графом.

Впрочем Ханнэм проявлял поразительное терпение.

— Теперь мне нужны рабочие, — наконец, заключила я, поняв, что зимой придется отапливать фабрику углем, что невероятно дорого, но простой обойдется мне еще дороже.

Свободных людей в Фавре не водилось, поэтому я сделала то, что всколыхнуло добропорядочный свет и докатилось прямиком до церковного легата, который тотчас прислал письмо, от которого веяло неприкрытой угрозой.

Дело в том, что мои люди развесили в Берне объявления о наборе на фабрику Иветты Мэдок женщин от восемнадцати до шестидесяти лет. В первую очередь «свободных от родства, вдов или сирот, не имеющих более старших мужчин».

В самый разгар всеобщего недовольства, когда мне доставили письмо от окружного судьи, что «закон предписывает жене чтить волю мужа, а свободной женщине — императорский указ», к своей работе приступил сумасшедший Исаак Харт, которого в Берне искренне считали чудаковатым. «Творить дела неугодные не только делу ткацкому, но и божьему», «создавать машины, что обездолят и лишат работы мужчин и обрекут семьи на нищету»…

— Я не могу продолжить стройку, — сказал мне господин Джад. — Если жены начнут ходить на работу, что прикажете делать их мужьям, госпожа Корнуэлл? — в сердцах спросил он.

Уверена, Корнуэллу написали «о моем непозволительном поведении, бросающем тень на род и фамилию», но он оставил это без внимания. Я же лично ему не писала ни разу. При этом, он исправно направлял мне содержание, как супруге, которое я тоже пускала в дело, предпочитая закупить угля, нежели новые платья.

К середине зимы, когда пробили канал, по которому в Фавру доставляли шерсть, Радим вновь принялся за дело: «Лучшая шерсть для госпожи Корнуэлл» — говорил он, отсматривая каждую партию. Через пару дней, несмотря на множество писем и даже личный визит легата, в течение которого он позволял себе кричать на меня, я запустила подготовительный цех с девятью смелыми работницами — бывшими проститутками Берна, которые ввязались во все это просто потому, что им нечего было есть.

Зима сыграла мне на руку.

Спустя месяц фабрика насчитывала порядка двадцати работниц.

В Берне поговаривали, что я держу бордель.

«Что может выйти путного из-под руки блудницы?»

«Труд доступен мужчине, но оскверняет женщину, созданную быть рабой своему мужу и сиделкой своим детям».

Я каждый день сражалась со всем миром, исписывая тонны бумаг в ответ на бессмысленные обвинения.

Ханнэм сохранял нейтралитет. Несколько раз он приезжал лично, и я не могла отказать ему во встрече, потому что чувствовала себя ему обязанной. В первый раз он привез мне коня взамен того, что был безжалостно отравлен. Подарок я не приняла, и Ханнэм удалился восвояси немного обиженный. Второй раз он позволил себе прогулку и беседу ни о чем. А в третий предложил самого себя, сказав, что безумно и болезненно в меня влюблен.

— Верните мне мои земли, — ответила я на это с усмешкой.

Татум несколько секунд смотрел на меня широко распахнутыми глазами, а потом фыркнул.

— Вы во всем ищите только выгоду, Ив?

— Я реалистка.

Он всегда выглядел безупречно, был галантен и вежлив. Но в отличие от Корнуэлла, который был милосерден, Татум оставался исчадием ада. Я чувствовала в нем порок и извращенность нравов. Он смотрел, как хищник, вкусивший крови.

— Вы напрасно играете со мной, госпожа Корнуэлл, — с легкой усмешкой вымолвил он, останавливаясь на дорожке в моем саду и вдыхая морозный воздух. — В этом мире нет ничего надежнее, чем я. А вы находитесь в том положении, когда вас некому защитить. Кристиан, кажется, забыл о вашем существовании.

— Каждую неделю он пишет, что сгорает от страсти, — солгала я.

— И утешается в постели с другими женщинами. Не хотел вас расстраивать, но об этом гудит весь Нивар. Как унизительно для женщины признавать, что она не интересна собственному мужу.

— Бить по больному — это часть ваших ухаживаний, Тейт?

— Приятно, что мы стали настолько близки, что вы зовете меня по имени.

— Да теперь я, пожалуй, с вами по гроб жизни не расплачусь за оказанную вами помощь.

— Отчего же? Один поцелуй, и я обо всем забуду.

Он был наглым мерзавцем. Я слышала, что говорили о нем. «Любитель служанок», «Грязный развратник», «Завсегдатай публичных домов». Мои работницы могли часами перемывать ему кости.

— Когда станешь моей любовницей, Ив, я избавлю тебя от слухов, писем и притязаний духовенства, — склонился он ко мне, аккуратно касаясь моего плеча. — Привезу тебе все, что захочешь из столицы. Любые тряпки. И всегда буду рядом, в отличие от твоего муженька, который променял тебя на сомнительных шлюх.

— А вы, Татум, образчик верного и порядочного семьянина, я посмотрю.

— Не издевайся, — его нахальные губы изогнулись в усмешку. — Я влюбился. Стал бы я сейчас унижаться? Думаешь, мне нужен хоть кто-то, кроме тебя?

— Тебе не нужен никто, кроме тебя.