Луна в тумане - Олди Генри Лайон - Страница 61

Я старался отвлечь его разговорами — тщетно. Ждал, что от ящика начнет пахнуть мертвечиной, и это отгонит начальство прочь, — с тем же результатом. Ни запаха, ни шага в сторону.

Я бы удивился, но, кажется, умение удивляться покинуло меня навсегда.

На пристани нас встречали дознаватель Курода и секретарь Окада. Господин Сэки велел им доставить тело в храм Вакаикуса, наняв в порту подходящую повозку, и заняться организацией похорон в самое ближайшее время, не откладывая — простите за гадкое сравнение! — в долгий ящик. Вскрывать гроб он строго-настрого запретил, ссылаясь на печати и распоряжение первого министра.

Так и велел хоронить.

Не хотел, чтобы люди видели отрубленную голову.

Распоряжение первого министра господин Сэки выдумал. Я впервые видел, как он лжет, зная, что я, прямой свидетель правды, стою рядом, — и мне это не понравилось. Я еще подумал, что, наверное, и мне надо учиться лгать, и это мне не понравилось куда больше.

Дома меня приняли с двойственными чувствами. Первым была радость, от которой я, признаться, даже смутился. Вторым было некое разочарование, причины которого я сперва не понял, а уж когда понял…

Слухи летают на орлиных крыльях. Историю перерождения сёгуна к нашему прибытию знали все, включая сопливых младенцев и немощных старцев. Я и сам с большим интересом услышал ее от отца, матери, жены, названной сестры и служанки — они перебивали друг друга, желая озвучить то, что я, по их мнению, знал из первых рук.

Оказывается, наш молодой сёгун от государственных забот уже давно лишился рассудка (в сущности, правда!) и возжелал кого-нибудь непременно убить (тоже, если вдуматься, правда!), собираясь после этого деяния сойти прямиком в ад (надеюсь, что правда!), дабы сразиться с ордой демонов, населявших пекло (вот уж чепуха!), во имя благоденствия Чистой Земли (в какой-то мере правда, если вспомнить, что сошествие сёгуна в ад было крепко связано с общим благоденствием). А если сёгун и не убил кого-нибудь раньше, так только потому что хотел, чтобы грамоту о случившемся фуккацу оформил никто иной, кроме как ваш покорный слуга Торюмон Рэйден в присутствии старшего дознавателя Сэки Осаму, ибо люди эти двумя годами ранее оказали великую услугу великому господину, — и в их честности и преданности, дотошности и служебном разумении, талантах и мастерстве…

Чушь собачья! Хотя приятно.

Мои опровержения пропали втуне. Все знали, что в награду за помощь мне был обещан высокий чин в столице, — и горевали, что коварный первый министр Танидзаки интригами лишил меня законного повышения, опасаясь конкуренции с моей стороны.

— Хорошо хоть не сослали, — сказал я, устав от всей этой болтовни, достойной самых высоких театральных подмостков. — И в тюрьму не бросили. А могли бы!

Семья подумала и согласилась, что это хорошо. Огорчена была лишь Каори — она уже планировала морское путешествие в столицу.

Полтора дня я наслаждался законным отдыхом. Посыльный из управы уведомил меня, что распоряжением начальства я имею право на недельный отпуск. Неделя? Неслыханная щедрость! Немыслимая доброта! Но увы, едва минул второй полдень, как в наш дом с воплями прибежал послушник Сэйко. Выяснить, что случилось, мне не удалось, поскольку Сэйко рыдал, клялся, что невиновен, и требовал, чтобы я без промедления сопроводил его в храм.

Ну, я сопроводил.

По дороге Сэйко малость пришел в себя — и более-менее внятно сообщил, что случилось злодеяние, равного которому не бывало в Чистой Земле.

— Да что у вас случилось, болван?! — не выдержал я.

Оказалось, в храме украли тело святого Иссэна.

Остаток пути я, ошалев от услышанного, пытался выведать у Сэйко обстоятельства кражи, но не преуспел. Листья кленов за время моего отсутствия решили налиться праздничным багрянцем. Ну да, конечно, путешествие заняло время — дорога в Эдо, моление, оформление по всем правилам грамоты фуккацу на Оду Кацунагу-второго, потом нас задержали еще на пару недель, пока отчет о преступном молении и высочайшем перерождении не лег в столичный архив с указанием «строжайше секретно»; опять же, возвращение в Акаяму…

Поэтому я и удивлялся на обратном пути, что от ящика с телом старого монаха не пахнет, — бальзамировщики, вызванные первым министром для оказания соответствующих услуг, в итоге решили оставить покойника, уж простите за дурную игру слов, в покое, и даже от идеи святого Кэнсё покрыть тело золотым лаком по здравому размышлению отказались.

Боялись вмешаться в дело, неподвластное людскому разумению.

Со стороны реки, как и перед моим отъездом, доносился плеск весел и песня подвыпивших гуляк. А мне все казалось, что это не песня, а моление о том, о чем молиться нельзя, и листва кленов краснеет вовсе не от смены сезонов, а потому что кому-то отрубили голову, и кровь брызнула на кроны деревьев. Я шел, не слушая причитаний Сэйко, и размышлял о том, что наш мир, конечно же, несовершенен. В нем царят подлость, глупость, ненависть и коварство. Выгода правит долгом, а честь выставляет себя на торги. И все равно — тот мир, о котором грезил Кацунага-первый, волею небес бывший сёгуном Чистой Земли…

Нет. Даже думать не хочу.

Было заметно холоднее, чем в прошлый раз, я оделся слишком легко, но не дрожал, словно окаменел раз и навсегда.

Опомнись, пустая голова! Так недолго и свихнуться.

4

«Чем больше, тем лучше»

Подходя к храму, я еще издали заприметил остальных послушников в серых рясах, похожих на линялых ворон, — эти двое громко причитали возле ящика, вытащенного из храма наружу. Ускорив шаг, я ожидал увидеть сорванные печати и раскрытый ящик, но моим ожиданиям не суждено было сбыться.

Ящик был закрыт, как и раньше. Печати и ленты, перетягивающие гроб, тоже никуда не делись.

— Убью! — пообещал я Сэйко.

Конечно же, я понимал, что моя угроза невыполнима.

— За что? — удивился послушник.

— Как можно что-то украсть из закрытого ящика?!

Вместо ответа Сэйко подошел к месту преступления, растолкал послушников — и поднял ящик с легкостью, поразившей меня до глубины души. Я тоже подошел ближе и забрал ящик из рук Сэйко. Вне сомнений, гроб был пуст, иначе ничем нельзя было бы объяснить его ничтожный вес.

Назначенные на завтра похороны отменять не стали. Все необходимые церемонии состоялись, молитвы прозвучали, а слезы пролились. Содержимым ящика никто из собравшихся — а таких было множество, ибо старик пользовался в Акаяме великим уважением — не заинтересовался. Все и так знали, что там лежит нетленное тело святого Иссэна, который надорвался в молениях, помогающих умершему сёгуну биться в преисподней с адскими насельниками. Разубеждать рыдающих горожан я не стал, а господин Сэки, с которым я поделился сведениями об исчезновении тела, предупредил послушников, что вырвет всей троице языки, если хоть слово, хоть единое словечко…

Уяснили, дурьи головы?!

Дурьи головы уяснили.

После похорон Сэйко отвел меня в сторону и сообщил, что забыл сказать еще кое-что, исключительно важное. Вот тут я его и впрямь чуть не убил, даже зная о последствиях такого опрометчивого поступка.

— Ну! — рявкнул я.

— Книга, — объяснил он.

— Что — книга?

— Для вас.

И он провел меня в храм, точнее, в каморку, где жил святой Иссэн. Там на тюфяке, застеленном выцветшим покрывалом, лежали аккуратно подшитые «Записки на облаках» — труд всей жизни старого настоятеля.

— Они тут что, все время лежат? — не понял я. — С отъезда?

— Нет, — ответствовал Сэйко. — Ваку-ваку! Утром объявились.

— В смысле — объявились? Сами, что ли?

— Не могу знать, — с достоинством уведомил меня послушник. — Раньше не было, а теперь есть. И отдельная записка для вас.

Он протянул мне записку. Я узнал почерк святого Иссэна.

«Дорогой Рэйден-сан, — гласил текст. — Простите, что обременяю вас дополнительными заботами, зная про вашу занятость, но мне больше не к кому обратиться. Доверяю вам свои скромные труды и нижайше прошу передать их в типографию Фусюндо с тем, чтобы они сделали небольшой тираж для распространения среди желающих.