Луна в тумане - Олди Генри Лайон - Страница 38

— Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!

— Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!

— Нарисуешь других цукумогами?

Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.

От входа в дом донеслось:

— Карарин, корорин, канкорорин!

Глаза три, глаза три, зуба два!

— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.

Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведенные вместе.

У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.

— Это каса-обакэ.

— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.

— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.

— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?

— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.

— А сейчас?

— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвертый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…

Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.

— Завтра сходи в обитель Вакаикуса, — строго приказал я. — Нет, лучше послезавтра. Найдешь там настоятеля, я его предупрежу.

— Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?

— Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.

— Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.

— А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?

— Бива-янаги? А как же! Долго возились, он все поправлял…

— Изобразишь?

— С радостью, господин.

Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!

— Монах? Почему монах?

— Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.

Все сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, — тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.

За тебя мстили цукумогами — вещи, которых подтолкнули!

Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.

Плохо ты выглядел, очень плохо.

Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придет за ним.

— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!

— Вы мне льстите. Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…

Бабушка. Прабабушка. И так до рядовой «бабочки», служившей под началом неистовой воительницы Сэн Нагаёши, в девичестве Икеда.

Ружью моей жены было больше ста лет.

А Кэндзиро, похоже, не собирался отступать.

Глава седьмая

Крест на латуни

1

«Я еще не решила…»

Я бежал со всех ног. Давно я так не бегал.

Никогда я так не бегал.

Дважды падал. Разбил колени, счесал локоть. Потерял сумку, в которой нес фонарь. Где? Не помню. Не заметил. Нет, фонарь я нес раньше, он остался в доме Миуры, сумка была пустая. Я потерял уже пустую сумку. Хорошая сумка, жалко. Нет, сумку я не терял. Забыл взять, когда сорвался с места.

Милосердная Каннон, о чем я думаю?!

Милосердная Каннон, отведи беду!

Пусть я успею…

Дважды сбивал кого-то с ног. Не обернулся.

Вслед мне неслись проклятия.

Потерял гэта. Бежал босиком, в одних носках. Носки быстро порвались, жалко. Нет, не жалко. Плевать. Кинься потерянные гэта за мной вдогонку — не удивился бы. То-то стуку было бы! Больше прежнего. Словно лошадь скачет.

Жаль, что у меня нет лошади.

Нет, не жаль. Скакать галопом по улицам города запрещено особым указом. Даже рысью, и то нельзя, только шагом. На своих двоих быстрее выйдет.

Каннон, о чем я думаю?!

Каннон, отведи беду!

Все фонари над всеми лавками скалились трещинами-ухмылками, дразнились, высовывали клочья-языки. Из игорного дома неслись азартные вопли игроков и дребезжащие звуки бивы. «Отчего же не сплясать? — услышал я. — Высоки скалы над морем…»

Нет, не услышал. Показалось.

Каннон, оглянись!

Квартальные ворота, на мое счастье, были еще открыты. Меня бы пропустили и позже, покажи я грамоту, только это задержка. Пока достану, пока прочтут, отопрут…

Первые ворота. Вторые. Третьи.

Нигде не остановили. По закону должны были задержать бегуна, разобраться, узнать причину. Куда там! — уступали дорогу, глазели вслед.

— Это сын Хидео! — крикнул кто-то. — Малыш Торюмон!

Какой я тебе малыш, мысленно огрызнулся я.

Последние ворота. Наши.

Влетел во двор. Насмерть перепугал матушку.

— Ран!

Насмерть перепугал О-Сузу. Ну, эта всегда запаздывала.

— Ран!

Отца дома не было. Ушел в караул. Этот бы не испугался.

— Ран!!!

— Ее нету, братик. Ушла…

— Куда?!

— Отпусти, больно! — я и не заметил, что трясу Каори, словно мешок с тряпьем. — Не знаю, не сказала.

— Ружье на месте?

— Не знаю. Не видела…

Ринулся в кладовку. Там Ран отвела для ружья особое, священное место. Хотела в доме держать, рядом со стойкой для плетей, так матушка воспротивилась. И отец не одобрил. Кажется, они полагали, что однажды ружье может начать пальбу само собой, без участия стрелка.

Как выяснилось, они были не так уж неправы.

Ружья на месте не было.

— Ран!!! Да что ж ты…

«Я еще не решила! Я еще буду думать…»

Ты уже решила, да. Надумала. Никому не сказала.

Даже мне.

Рванул быстрей прежнего. Прочь со двора.

Женщины ахали за спиной. Матушка плакала. О-Сузу держала Каори, та вырывалась. Крепче держи, подумал я. А то побежит следом.

Только детей мне сейчас не хватало.

2

«Только один выстрел!»

Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадежно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперед, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да еще и босиком?