Луна в тумане - Олди Генри Лайон - Страница 35

И зрители — дурни,

Если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

— Вы ошиблись, господа. Обон празднуют летом, а не в канун весны…

— Еще чашечку? Да вы не стесняйтесь…

— У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?

— И споем. Подпевайте!

— Подпевайте, не то мы обидимся…

Звякают чашечки. Булькают бутылочки.

Льется саке.

Хочешь, не хочешь, пей.

Хочешь, не хочешь, пой.

…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,

Горный кабан пожирает бобы,

Визжит:

Уи-уи, уи-уи!

Обходительные господа. Веселые.

Окружили, придвинулись.

Не сбежать.

Ничего дурного, да? Ничего дурного.

Танцоры — дурни. Зрители — дурни.

Дурочка, почему ты не пошла другой дорогой?

Визжит горный кабан.

— Еще чашечку?

— Я больше не могу. Голова кружится…

— И спляшем? Спляшем, да?

— Я не могу…

— Конечно, спляшем! Ну-ка, переоденьтесь.

— Что вы делаете?!

— Снимайте, не стесняйтесь. Тут все свои.

— Вот мое кимоно, наденьте.

— Оно совсем короткое. Так неприлично…

— Надевайте! Какие приличия, если праздник?

…танцоры — дурни,

И зрители — дурни,

Если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Они заставили ее танцевать мужской танец, сказал Кэндзиро.

Не женский, мужской.

Ночной. Буйный. Пьяный.

В коротком кимоно, открывающем ноги до самой промежности. Они вынудили ее надеть это кимоно, услужливо поданное одним из весельчаков; правда, перед этим ей пришлось снять свою верхнюю одежду.

Что тут сложного? Что страшного? Согнулась в три погибели. Наклонилась вперед, как петух перед дракой, вытянула шею. И давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…

Они показывали, как надо. Требовали. Принуждали.

Опьяневшая жертва. Слабая. Беззащитная.

Не способная отказать.

Развлекаюсь, как могу, сказал судебный секретарь, имея в виду казнь бамбуковой пилой. Да, в сравнении с этим мужской танец в исполнении случайной встречной, пусть даже и против ее воли, — невинная забава.

Как там в припеве:

«Если все дурней дурного, отчего же не сплясать?»

— Ножку вперед! Ручку вперед!

— Наклонились!

— И крест-накрест…

— Так танцуют мужчины. Я так не могу, мне нельзя…

— Танцуйте! Вот, я покажу…

На горе Сасаяма, в зарослях бамбука,

Горный кабан…

Уи-уи, уи-уи!

Я увидел ее.

Нет, не разбитную дамочку, как думал раньше, — молодую женщину по имени Нацуки, жену самурая, навестившую матушку и задержанную троицей пьяниц на обратном пути.

Попранная скромность. Оскорбленное достоинство.

Насильственное опьянение.

Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, вынужденной плясать под сливой с настойчивыми, упорными мужчинами, утратившими приличия и чувство меры. Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении?

Нет, правда, что бы я сделал?

Да, Ран полезла бы в драку. Не сомневаюсь. Справилась бы она с тремя самураями, даже если один из них признался мне, что давно не посещал додзё? Сомневаюсь. Проклятье! Какое значение имеют мои сомнения или уверенность, если…

Что сделал бы я, узнав от жены про эту встречу?

Про этот танец?!

Истрепались бы плети — зубами бы рвал. Не до смерти, нет. Такого подарка я бы никому из них не сделал. Но калеками оставил бы всех троих, это точно. А потом хоть суд, хоть ссылка.

— По последней?

— Я…

— Еще чашечку! И мы проводим вас домой!

— Смеркается. Негоже даме одной ходить…

— Я… мне плохо…

— Доведем в лучшем виде!

— Уи-уи, уи-уи!

— Наденьте вашу одежду. Хорошо, мы отвернемся.

— Возьмите мой плащ. Холодает…

— Я ничего не мог сделать, Рэйден-сан. Я слаб, я — ничтожество. Мы оба родились слабыми, я и Нацуки. Она не смогла отказать, я же… Вызвать их на поединок? Даже в лучшие годы я бы не справился с ними — ни вместе, ни по одиночке.

Старьевщик хрипло засмеялся:

— Все, на что я решился, — это подать жалобу в суд. А потом меня вызвал к себе судья Кисида. Мы говорили с глазу на глаз. Господин Кисида очень убедителен, поверьте! А я, как уже говорил вам, слаб. Когда я принес домой деньги и сказал Нацуки, что пошел на мировую без суда… Она ничего не ответила. Она даже улыбнулась! Я подумал, что все в порядке, что теперь все будет по-старому…

Я ждал. Мне нечего было добавить, не о чем спрашивать.

— Той же ночью, Рэйден-сан, она кинулась вниз с Башни Света. Как я уже говорил, с тех пор она всегда со мной. Двое мертвы, третий считает себя мертвецом? Я не могу это остановить. Да и не хочу, если честно.

Я молчал.

Я видел Ран в куцем кимоно с чужого плеча. Ран, пляшущую перед тремя пьяницами. Ран со связками монет, которыми откупились за ее позор. Ран рядом с мужем, которого хватило лишь на жалобу, а потом — на мировую сделку с отцом оскорбителя. Ран на вершине скалы; на острых камнях под скалой. Ран, вернувшуюся из небытия, живущую одним — местью.

Закрыл глаза — и продолжал видеть.

— Вы арестуете меня? — спросил Кэндзиро. — Посадите в тюрьму?

— За что? — ответил я вопросом на вопрос. — Какое обвинение я предъявлю вам? Если я правильно вас понял, вы не станете помогать мне успокоить мятущийся дух вашей жены. Не можете, не хотите — какая разница, если это обвинение не примет ни один суд! Я просто…

— Что?

— Я просто не знаю, что делать, — признался я.

Сгорбившись, он побрел прочь. Сутулый, узкоплечий, изможденный — не человек, скорлупа от ореха, выеденного изнутри червем! — он едва волочил ноги. Если смотреть со спины, впору было поверить, что дядюшка Кэндзиро — на самом деле дядюшка Цукаса в последние годы жизни старика.

Я не стал его догонять.

2

«Глаза три, глаза три, зуба два!»

Я снова шел по улице Ширакава к дому Миуры.

И снова через плечо у меня висела холщовая сумка. Вот только время на сей раз близилось к вечеру, а сумка моя была не пуста. Есть время собирать улики, и есть время возвращать всё по местам.

Не расставлять.

Именно возвращать, если вы понимаете, о чем я.

Такое время наступает, когда улики становятся опасными. Раньше со мной подобного не случалось, но всё когда-то происходит впервые. Я не знал, сохранилась ли связь между бивой с фонарем — и мстительным духом жены Кэндзиро, но не имел ни малейшего желания выяснять это на собственном опыте. Хватило и того, что мне через ночь снился огромный красный фонарь в храме Каннон. Фонарь ничего особенного не делал — просто надвигался, медленно и неотвратимо, а я смотрел на него, не в силах шевельнуться. Ни выхватить плеть для защиты, ни убежать, ни даже на помощь позвать — ничего я не мог.

Так бывает во сне.

Когда фонарь приближался вплотную, заслоняя весь мир и окрашивая его в цвет крови, — я просыпался. Без крика, даже не в холодном поту. Но сердце в груди колотилось так, словно я полночи бегал за кем-то по горам.

Или, скорее, от кого-то.

Бива мне не снилась, но от нее я избавился первой. Отнес обломки к подножью Башни Света и положил на то самое место, откуда их забрал. Дальше — не мое дело.

Настал черед фонаря.