Луна в тумане - Олди Генри Лайон - Страница 12

В итоге Исиба, шатаясь, отправился домой, а мы с Широно разошлись — и двинулись тем же маршрутом, но по соседним улицам, готовые в любой момент прийти на помощь нашей наживке. Теперь мы двигались тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Я с неудовольствием отметил, что выпитое саке дает о себе знать — и слабым головокружением, и желанием облегчиться, которое я никак не мог воплотить в жизнь, боясь отстать.

По пути я до звона в ушах вслушивался в темноту. Мне все время мерещилось заветное шлеп-шлеп-шлеп, но я не был уверен, впрямь ли попрыгунчик где-то поблизости — или я выдаю желаемое за действительное.

Вот, опять шлеп-щлеп-шлеп.

Или нет?

Исибе повезло больше моего. Мы заранее договорились, что он отправится в тупик Излияний, где будет справлять нужду долго и шумно, давая знать о своем местонахождении и нарываясь на желанные неприятности. Так и случилось — когда он добрался до тупика, я и за домами слышал, что он все делает в точности так, как договорились.

Шлеп-шлеп-шлеп.

И вопрос, заданный угрожающим тоном:

— Что, болван? Решил, что тебе все нипочем?

— Это не я! — завопил Исиба, повышая голос так, чтобы мы его непременно услышали. — Это отец! Вы не знаете, какой он скряга! Родного сына похоронит, лишь бы прибыль не потерять…

Я прыгнул через низкий забор, огораживающий давно заброшенный полуразрушенный дом, проскочил садом, который со временем превратился в непроходимую чащу, больно врезался лбом в ствол груши, коленом ударился о сруб колодца, — и вылетел к той части забора, что выходила в тупик Излияний.

Тут было повыше, чем с обратной стороны. Я ухватился за край, взлетел на гребень и, прежде чем соскочить вниз, услышал смех Широно. Сейчас бывший тенгу смеялся совсем не так, чем во время истории про инспекторов-взяточников.

Не хотел бы я услышать этот смех еще раз.

В тупике царил туман. Седой, слоистый, он стелился низко, чуть выше колен, отчего казалось, что у всех, кто пришел сюда, нет ног, как и подобает добропорядочным призракам. Луна, вольготно расположившись в прорехе меж пушистых облаков, похожих на осенние одуванчики, подсвечивала людей сверху, намереваясь в свое удовольствие насладиться изысканным зрелищем.

— Добрый вечер, господа мошенники! — отсмеявшись, бросил Широно. Он стоял за спинами двух негодяев, перекрывая им выход из тупика. — Рад приветствовать вас в этом укромном месте. Не хотите ли облегчиться?

В руках мой помощник держал деревянный меч.

Я все еще сидел на краю забора. Похоже, мое вмешательство не требовалось, поэтому я разглядывал шантажистов, стараясь запомнить все подробности для будущего отчета. Да, один притворяется безликим. Да, второй в халате и шапке, с печатью на лбу. Ноги сдвинуты, руки вытянуты вперед. Это скорее смешно, чем страшно.

Запах мертвечины?

Ну, не знаю. Что-то такое чую, если это не игра воображения.

Когда я спрыгнул на землю, ложный безликий приказал:

— Убей их!

И добавил:

— Дурака пока не трогай.

— Выпусти меня! — вскричал попрыгунчик.

Этот хор голосов. О, этот единый и в то же время разнообразный хор! Он был совершенно не похож на реплики чревовещателя.

— Убей! — повторил лже-безликий.

Я не верил своим ушам.

Такой приказ был невозможен в Чистой Земле.

3

«Вы знали, да?»

Я выхватил большую плеть, распустил хвост — и дал ему заплясать перед ложным безликим, давая понять, что вперед идти не следует. Безликий понял намек правильно. Он отступил на шаг назад, к Исибе-старшему, принимая главу торгового дома за пьяницу-наследника, рохлю и тюфяка, которого презирал всей душой и не ждал от него неприятностей. Что ж, Исиба разочаровал шантажиста — он молниеносно поднес веер к его голове, ткнув в болезненную точку под ухом, а перед этим для убедительности легонько хлопнул по затылку.

Еще по пути в веселый квартал я заметил, что Исиба сменил обычный веер на другой, куда как крепче и тяжелее. Когда же в чайном домике Исиба пару раз обмахнулся веером, стало видно, что его внутренние спицы сделаны из латуни, а внешние спицы и покрытие — из тонкого железа. Убить таким веером было бы сложновато, но нанести неопасные для жизни повреждения, — с должной сноровкой это было вполне возможно.

Вряд ли торговец был мастером боя на веерах. Полагаю, безликий подумал о том же, продолжая считать, что имеет дело не с отцом, а с сыном.

— Дурак, — повторил шантажист. — Ты заплатишь мне за это.

В ответ Исиба свободной рукой сорвал с себя шляпу и нахлобучил ее на безликого, крутанув таким образом, что решетчатое окошко для обзора оказалось сзади.

— Возможно, — откликнулся он, хватая пленника за шиворот. — Но ты этого не увидишь. Во всяком случае, не сейчас.

Попрыгунчик к тому времени уже сошелся с Широно. Акробат по-прежнему скакал на двух ногах, держа руки вытянутыми, — должно быть, пытался устрашить Широно необычным поведением. Если так, он не преуспел. Едва попрыгунчик оказался на расстоянии удара, как Широно взмахнул мечом — увесистым оружием из белого дуба, пропитанного для прочности древесной смолой — и со всей силы рубанул по когтистым рукам, протянутым к нему.

Раздался сухой треск.

В первый миг я решил, что руки сломались. А что я должен был решить? Я даже ясно увидел, как они повисают, будто ветки, поврежденные бурным ветром, и не сразу понял, что это — игра воображения.

— Проклятье! — в растерянности произнес Широно.

Обломок меча валялся перед ним в грязи.

Сказать или сделать что-то еще ему не дали. Пальцы попрыгунчика клещами вцепились в одежду моего помощника — и ноги Широно оторвались от земли. Попрыгунчик поднял его невысоко, ладони на две, и спиной о забор ударил не слишком сильно, но Широно почти сразу обмяк и повис, будто тряпичная кукла.

Оказать сопротивление он не пытался.

— Дураки, — со злобой выдохнул безликий. — Все дураки! А могли же по-хорошему…

Я уже сомневался, что он такой из себя ложный. Впрочем, на сомнения или размышления у меня не осталось времени.

Оставив безликого на попечение Исибы, я кинулся вперед и хлестнул плетью, дав хвосту обвиться вокруг плотно сдвинутых ног попрыгунчика. Рывок! Кто другой упал бы, но сейчас мне показалось, что я пытаюсь сдвинуть врытый в землю столб, один из несущих столбов дома. Плечо от усилия едва не вылетело из сустава, и связки в локте чуть не лопнули, отозвавшись резкой болью.

Результат моих трудов вышел жалким — попрыгунчик качнулся и самую малость сдвинулся назад.

Широно он не выпустил.

Я стал хлестать урода в халате крест-накрест, наотмашь, вдоль и поперек, по спине, ногам и голове. Втайне я удивлялся даже не тому, что попрыгунчик реагирует на ливень ударов не более, чем путник на дождь, заставший его в дороге, а тому, что дурацкий халат остается целехоньким — плеть не повредила его ни в едином месте. Впрочем, побои все же возымели некоторое действие: сделав прыжок на месте, попрыгунчик развернулся ко мне и бросил Широно.

Вот только бросил он его в меня.

Я упал, сбитый с ног. Широно навалился на меня всей тяжестью, но почти сразу откатился в сторону. Это простое действие стоило ему колоссальных усилий — он хрипел и сипел, кашлял и задыхался, словно немощный старец, вынужденный подняться по крутой лестнице.

Когда я вскочил, попрыгунчик схватил меня.

— Убей! — кричал безликий.

Болтаясь в мертвой хватке попрыгунчика, я чувствовал, как силы покидают меня. Вытекают сперва мощной, затем вялой струей, и наконец — редкими каплями. Так течет моча у подвыпившего гуляки, забредшего в тупик Излияний ради облегчения. Думать о том, что последним, что я увижу перед смертью, станет лицо, в котором не было ни кровинки, кожа, отдававшая в слабую зелень, что наводило мысли о плесени на перегнивших соевых бобах; печать на лбу, исписанная загадочными иероглифами; длинная, черней смолы, коса, растущая от затылка — я бы вовсе не увидел ее, я и знать не знал о таких прическах, но коса жила своей особой жизнью, подрагивая, как хвост у раздраженной кошки, переметнувшись через плечо, как лошадь в прыжке через препятствие, выгнувшись перед грудью змеей, готовой атаковать, и вот уже пушистый кончик чуть ли не лезет ко мне в приоткрытый рот, — нет, видеть это, осознавать, думать об этом было невыносимо, лучше умереть, забыть, не вспоминать…