Без страха и упрёка 4 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 38

Это даже рассмешило его. Человек, спокойно входивший в помещения, где его ждали опытные и злые бойцы, вдруг не знал, куда деть руки перед женщиной, с которой жил уже достаточно долго.

Вера тоже почти не смотрела на меню. Она ощущала происходящее всем телом, понимала, для чего убрали столы, зачем играет оркестр, почему Алексей вдруг оказался подозрительно серьёзен, и одновременно боялась поверить слишком рано. Этот момент она представляла не раз, иногда злилась на себя за подобные мысли, потом снова возвращалась к ним и теперь, когда всё действительно могло произойти, обнаружила, что никакая подготовка не помогает.

Алексей не стал мучить её ожиданием. Дождался, пока официант отойдёт, сунул руку во внутренний карман кителя и положил на стол небольшую бархатную коробочку.

Вера замерла.

Штурмин открыл коробку, посмотрел ей прямо в глаза и неожиданно понял, что все заранее придуманные слова исчезли.

— Товарищ Субботина, — начал он, удерживая коробочку в ладони и уже чувствуя, насколько нелепо звучит собственный голос, — я предлагаю вам сочетаться со мной законным браком.

Вера моргнула, губы дрогнули, но Алексей, увидев её выражение, сам тихо рассмеялся и покачал головой.

— Господи, какая казёнщина. Прости. Я ведь даже придумал, что скажу, а теперь всё вылетело из головы. Нет, подожди. Кажется, я всё–таки знаю слова получше.

Он поставил коробочку на стол, протянул руку и накрыл пальцы Веры своими, а затем, уже не отводя взгляда, негромко прочитал.

Последнюю строку Алексей произнёс почти шёпотом, затем взял коробочку и уже без всяких приготовленных речей спросил.

— Ты выйдешь за меня?

Вера несколько секунд смотрела на него, и вся её привычная выдержка, школа, служба, умение контролировать лицо и голос куда–то исчезли. Член партии, спортсменка, офицер государственной безопасности и убеждённая атеистка вдруг почувствовала, что ещё мгновение — и она либо расплачется, либо рассмеётся, а скорее всего сделает и то и другое одновременно.

Она судорожно вдохнула, сжала его пальцы и кивнула так быстро, будто боялась, что Алексей успеет передумать.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнную, — выдохнула Вера, совершенно не замечая никакого противоречия. — Да. Конечно да! — И только после этого позволила ему надеть кольцо.

После предложения вечер быстро перестал быть торжественным и превратился в обычный праздник для двоих. Они что–то ели, почти не замечая, что именно ставят на стол официанты, танцевали под негромкую музыку, возвращались к столу, снова поднимались, когда оркестрик начинал что–нибудь подходящее, и Вера то и дело поглядывала на кольцо, словно проверяя, действительно ли оно находится на пальце, а не привиделось ей вместе со всем этим пустым рестораном, музыкой и совершенно невозможным вечером.

Где–то между очередным танцем и десертом Алексей подошёл к роялю, скорее по привычке, чем с намерением устраивать концерт, сел, пробежал пальцами по клавишам и взял несколько аккордов, однако почти сразу остановился. То, что собирался сыграть, внезапно показалось совершенно неподходящим, а настроение требовало чего–то другого, простого и сильного, и после короткой паузы он начал заново. Голос вошёл неожиданно мощно, подхваченный стоявшим возле рояля микрофоном, разлетелся по пустому залу, вышел через двери и окна на вечернюю улицу.

Музыканты, нанятые у Цфасмана переглянулись уже на первых тактах, кивнули друг другу, поймали мелодию и ко второму куплету вошли все сразу, причём настолько уверенно, будто не первый раз слышали песню, а годами играли её на свадьбах и проводах где–нибудь между Доном и Кубанью. Звук скрипки взмыл вверх, словно птица, баян добавил размаха, ударник перестал осторожничать, и через несколько минут маленький московский ресторан звучал так, словно за его стенами стояла не зимняя столица, а большая казачья станица.

Именно в это время по улице проходили офицеры 4–го гвардейского кавалерийского корпуса. Официальный банкет по случаю награждения командования корпуса и двух десятков отличившихся казаков закончился сравнительно рано, но для донцов и кубанцев государственный стол с речами, тостами по порядку и обязательной рассадкой был скорее началом праздника, чем его завершением. Теперь они двигались по вечерней Москве шумной компанией, сверкая орденами, шашками и парадной казачьей формой, разрешённой к ношению специальным приказом НКО, и спорили уже только о том, где найти место, в котором можно продолжить по–человечески.

Шедший впереди полковник Гадалин вдруг остановился и поднял руку.

— Стойте, братцы. Тихо!

Галдёж стих не сразу, но через несколько секунд казаки действительно услышали доносившийся из–за закрытой двери голос. Над входом висела табличка «Спецобслуживание», которая в другое время сама по себе заставила бы людей пройти мимо, однако сейчас за дверью пели такое, мимо чего пройти оказалось значительно труднее.

Оркестр подхватил новую мелодию почти без паузы. скрипка взвилась поверх рояля, баян врезался тяжёлым казачьим ходом, и пятеро музыкантов, ещё недавно чинно игравшие для двух человек, заиграли так, словно всю жизнь ездили по станицам. Офицеры у входа переглянулись, кто–то уже отбивал сапогом такт, а генерал–майор Головской сдвинул папаху на затылок и первым шагнул к двери. Швейцар попытался напомнить о спецобслуживании, но остановить несколько десятков казаков во главе с генералом у него не было ни малейшего шанса.

Они шумно вошли в почти пустой зал и замерли у дверей. За роялем сидел полковник со Звездой Героя и целой выставкой орденов на груди, оркестр наяривал следом, а единственной слушательницей оставалась молодая красавица за столом. Заметив гостей, Алексей усмехнулся, махнул рукой, приглашая проходить, и закончил куплет.