Джули Чан мертва - Чжан Лианн - Страница 5

С точки зрения логики, все сходится. Все, что я помню, скорее всего, является подделкой.

Но в глубине души, проживая эти воспоминания, закрывая глаза и прокручивая их перед своим внутренним взором, как пленку, ощущая атмосферу знакомых комнат, вдыхая теплый солоноватый воздух, я осознаю, что они настоящие.

Воспоминания о маме и папе. О семье. О доме.

Мама всегда носила платья. Обтягивающие в груди, свободные ниже бедер. Подол ниспадал до самых щиколоток, и я тянулась за мягкой тканью, чтобы привлечь ее внимание, водила пальцами по жесткой вышивке у подола. Там всегда была какая-нибудь птица – черношапочная гаичка, пурпурная ласточка, колибри, – вышитая вручную мерцающими нитями. Она всегда красила губы красной помадой, а в волосах у нее торчали розовые бигуди. Зубы у нее были неровные, пожелтевшие от чая. От папы пахло сигаретами, и он неизменно носил поло – либо белые, либо небесно-голубые, с безупречно выглаженным воротником. С ними – коричневые хаки и кожаный ремень. По дому он никогда не ходил в тапках, собирая пыль и волосы на свои вонючие белые носки, за что мама постоянно на него кричала. В доме пахло пропаренным рисом и костным бульоном. На плите всегда что-то кипело, на липких столешницах – мариновалось. И еще была Хлоя, моя близняшка, моя старшая сестра. Та, что на целых семь минут раньше появилась на свет, проложив мне дорогу, чтобы я могла родиться вслед за ней, жить в ее тени. С очаровательной улыбкой наготове она брала меня за влажную ладошку и вела туда, куда одна я бы ни за что не пошла.

Одно воспоминание горит особенно ярко.

Нам было три года, и мы остались дома одни, что, возможно, незаконно. Папа был на работе. Мама выбежала в магазин за маслом и соевым соусом. Обычно это занимало не больше десяти минут, а мы, хоть и были малышками, в свои три года уже могли о себе позаботиться. Наверное, потому что защищали друг друга.

Мы оказались в кладовке, загребая пухлыми ладошками рис. Меня завораживало происходящее, настоящее волшебство: твердые белые зернышки скользят между маленькими пальцами. Хруст, хруст, хруст. Вновь сжимаю кулак. Шероховатая пыль, остающаяся на моих крошечных овальных ногтях. В какой-то момент Хлоя вышла из комнаты, а я даже этого не заметила. Она просто исчезла.

К тому времени, как в замке щелкнул ключ, Хлои не было уже бог знает сколько. Я помню, как мама запаниковала, как стучали пластмассовые бигуди в ее волосах, пока она искала Хлою, как продукты рассыпались по полу. Я бегала за ней, искала, искала, искала, мои толстенькие влажные пальцы ног шлепали по гладкой кухонной плитке, по пыльным углам, по заляпанным коврам, а глаза все искали маленького человечка, похожего на меня как две капли воды. Мы заглянули в стиральную машину, в спальню, под столы, в шкаф, между диванных подушек. Хлои нигде не было.

Мама рыдала, крича на меня:

– Куда делась твоя сестра? Ты должна знать! Скажи сейчас же!

Говорят, у близнецов есть особая связь. Нечто вроде телепатии.

У нас с Хлоей ее не было. Мы выглядели одинаково, но всегда были разными. Хлоя ходила с улыбкой во весь рот, в волосах у нее вечно торчали сухие листья, потому что она любопытна от природы. А ее мысли и сердце оставались для меня полной загадкой. Я не знала, где Хлоя, куда она ушла. Мама этого не понимала – или не хотела понимать, – даже когда я мотала головой и плакала от бессилия.

В конце концов мы нашли ее. Она вылезла через окно и, почти голая, в одних трусиках, стояла по колено в грядке и выдергивала кусты томатов. Мама кинулась в сад, раскинув руки.

– Моя девочка, моя девочка, – плакала она.

Я стояла в дверях и смотрела на них. Помню, как мне было обидно. Плакала ведь я, а не Хлоя. Хлоя была счастлива, улыбалась своей широкой Хлоиной улыбкой, и смех перекатывался у нее в горле.

«Моя девочка, моя девочка».

Иногда мне казалось, что у мамы всегда был только один ребенок.

Потом я забралась в ванную и спряталась. Там меня приятно обволакивал теплый влажный воздух, не было окон. А значит, я была изолирована от внешнего мира. Ровный гул вентилятора, запахи хлорки и плесени – все это меня успокаивало. Я любила прятаться в шкафчике под раковиной, влезала между бутылками с чистящими средствами и рулонами туалетной бумаги, к влажной коже прилипал целлофан. Я сидела там, подтянув к груди острые коленки, и думала: «Интересно, мама испугается, когда заметит, что меня нет?»

Не испугалась.

Она даже не стала меня искать.

Нашла меня Хлоя. Она распахнула дверцы шкафчика, и внутрь пролился теплый свет из ванной. Когда она улыбнулась, мне показалось, что она меня видит – по-настоящему видит – и что хотя бы моя сестра – единственная на свете – обо мне заботится. Она сунула мне под нос тарелку со спелыми дольками манго. Под ногтями у нее еще темнела засохшая земля.

«Мама мне дала. Будешь со мной, Джу-Джу?»

Не дожидаясь ответа, она вытащила из шкафчика рулоны туалетной бумаги. Когда места стало достаточно для двоих, она проскользнула внутрь и закрыла дверцы. Мы сидели вместе в темноте и ели манго. Ее пухлая ножка касалась моей. И было так спокойно…

Вот такую Хлою я хочу помнить.

Ту Хлою, которая, я надеюсь, все еще живет где-то за маской из соцсетей.

Ту Хлою, которой я так отчаянно хотела стать.

Над головой гудит объявление:

– До прибытия тридцать минут.

За окном пасмурно, уже одиннадцатый час. Я вытираю запотевшее стекло, счищаю иней и всматриваюсь в холодную ночь. Полоса ярких огней города мигает на фоне темного беззвездного неба.

Через полчаса я буду в Нью-Йорке.

Через час – у ее двери.

Может быть, добравшись, я увижу ее в саду – живую, невредимую. Она будет копаться в земле и беззаботно улыбаться.

6

Хлоя живет на Манхэттене, в квартире с видом на Гудзон. Сада у нее точно нет.

Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я стою, задрав голову, и завороженно разглядываю высотку. Как кружится голова! Как моя сестра, с которой мы спали на одной кровати и вместе плескались в ванной, может жить настолько другой жизнью?

В ее дом можно попасть только по электронному ключу, которого у меня нет. Кода от домофона у меня тоже нет. Уже поздно, никто не входит и не выходит. Я неловко топчусь у двери в своей мешковатой толстовке и куртке, рюкзак оттягивает плечи. Каждый выдох превращается в белое облачко. Я шмыгаю носом.

Где-то вдалеке что-то шуршит, копается в черных мусорных мешках и сплющенных картонных коробках у тротуара.

Показывается морда. Маленькие черные глазки. Крыса. Господи, какая же она огромная. Настоящий мутант размером с мою руку. Она смотрит на меня с почти человеческим безутешным выражением, а ее невозможно толстое брюхо трется о мостовую. Судя по размерам, эта тварь питается лучше меня, пожирая объедки, которые выбрасывают богатые нью-йоркцы, пока я перебиваюсь украденными в магазине сэндвичами. И, словно миру мало моих унижений, у меня урчит в животе, и крыса в испуге удирает.

Я тру лоб рукавом и устало вздыхаю. Что я вообще делаю? Невероятно. Я приехала в Нью-Йорк только затем, чтобы стоять у двери Хлои и завидовать крысе? С сестрой наверняка все в порядке. Может, просто случилась паническая атака, она машинально позвонила мне, а я напридумывала себе всякого. Если бы что-то действительно было не так, кто-нибудь из сотен друзей, раскиданных по сети, уже бы заметил это.

Да и приемные родители у нее заботливые, как в сказке: лето в Хэмптонсе, рождественские открытки, на которых они всей семьей фотографируются в одинаковых красных кашемировых кардиганах, телефонные звонки с обязательным «люблю тебя». Они бы удостоверились, что с Хлоей все в порядке.

Зачем я вообще приехала?

БАМ! БАМ! БАМ!

Я подпрыгиваю.

Резкий свет бьет в глаза. Сердце колотится, я вскидываю руки к лицу, заслоняясь от луча. Свет гаснет, и я осторожно смотрю в ту сторону сквозь пальцы.