Тень (СИ) - Ленкор Мо - Страница 34

Зуд такой силы, что они не могут остановиться, — даже препараты дока оказались бесполезны — стоит заражённому прийти в сознание, он тут же начинает сдирать с себя кожу. Они сдирают её в разных местах, но итог всегда один.

И некому их остановить. Большинство братьев шарахается от заболевших, от трясущегося Убо никакого толка, а мне удерживать их запретил Учитель. Спорить с ним бесполезно, но я до сих пор не понимаю, какой в этом запрете смысл.

Будь это заразно, я бы уже давно стал трупом.

— Так странно. В республиках мы мечтали о дожде, а здесь — о том, чтобы он скорее кончился, — говорю я стоящему рядом Лео. Он дежурил этой тенью и сейчас ждёт, когда его сменят.

— Эта земля хочет риес прогнэре или уничтожире. Рие здесь чужие. — Он тоже смотрит в сторону выхода.

В креплении на его голени изящные немного изогнутые ножны. Хоть они потемнели от времени, на них отлично сохранились мелкие позолоченные узоры. Рукоять выполнена в том же стиле, что и ножны. У неё идеальная форма, чтобы быстро схватить кинжал в случае необходимости. Лео рассказал мне, что по даркхорской традиции это оружие веками передавалось от отца к сыну.

Интересно, какой кинжал был у моего отца и где он сейчас?

— Не «риес», а нас. Я тебе уже который раз повторяю. Лео, прости. Но я боюсь, твой акцент будет не так легко исправить, придётся тебе таскаться со мной на охоту до самого конца.

— До какого концара? — Лео вынимает кинжал и начинает рисовать на соли непонятные символы.

— До конца экспедиции на Мата, до какого ещё? И, Лео, имей совесть, скоро я сам начну коверкать слова. О, я знаю! А давай ты научишь меня даркхорскому?

И почему мне раньше не пришла в голову эта гениальная идея?

Лео сначала цыкает, но потом то ли от скуки, то ли от моей настойчивости соглашается. За пару часов мне удаётся выучить почти все даркхорские местоимения. С ними сложнее всего.

— Прости… задержался. — Прибегает к нам запыхавшийся брат. Видимо, тоже прибыл недавно, потому что я не помню его имени. Подошвы его ботинок стирают аккуратно выведенные лезвием даркхорские буквы. — Там прямо рядом со мной… Ну вы поняли, пытался помочь…

— Удалось? — с надеждой спрашиваю я.

Он опускает глаза и мотает головой. Я стискиваю зубы.

— Но знаете, перед тем как всё началось, тихо было, а потом звук такой мерзкий, то с одной стороны, то с другой… а потом… Может, это правда, и там, — оборачивается к проходу, — тёмные духи?

— Единственные тёмные духи здесь — мы. — Я сжимаю его плечо. — Не теряй веру, брат. Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — эхом отзываются они с Лео.

Наша плоть, действительно, слаба, а разум полон сомнений. Док теперь не колет заболевшим ни успокоительное, ни антибиотик, потому что на пятом погибшем брате Учитель запретил тратить медикаменты на тех, кого в любом случае заберёт Владыка. «Оставь живым», — сказал он. Сложно даже представить, каково быть на его месте и принимать такие решения. Наверное, я бы не смог.

Зато теперь всё заканчивается быстро, от первых симптомов до полной потери адекватности проходит не больше пары часов. Иногда ещё сохранившие сознание братья просят им помочь. Я смотрю на свой клинок. Я помог одному, а после этого пытался залить горечь во рту найденной в запасах бутылкой прауэра, предназначенной для торговли с местными. Удар Учителя протрезвил меня — потираю до сих пор ноющую скулу, — но теперь я не могу ни на секунду расслабиться в ожидании нового крика и бессмысленной надежде, что его не будет.

К счастью, в нашем отсеке, куда прошлой тенью перебрался и Лео, пока все живы. Как и Резо с его людьми. Их не берёт даже эта неведомая дрянь.

К моменту нашего возвращения никто не спит. Траус нервно и, похоже, не переставая дымит. Из-за плотной удушливой завесы каждый вздох даётся с трудом, и немного щиплет горло.

Хорошо, что не рассказал ему, что в паре-тройке часов ходьбы растёт текху.

Когда-то его запасы должны кончиться.

— Брат Траус, может, тебе переместиться ближе к входу в станэи? — спрашиваю я.

— Токсичные испарения даже в низкой концентрации могут быть опасны для человеческого организма при условии постоянной близости к их источнику, — гнусавит он.

Чудненько.

Прогнать его не выйдет.

— А ты не думал, что твои «испарения» тоже могут быть для нас токсичны? — Перевожу взгляд на его трубку. Свет сейчас исходит лишь от неё.

К счастью, несколько часов назад оранга показалась из-за туч, и теперь есть шанс, что фонари всё-таки зарядятся.

Ну или я тут скоро свихнусь.

Прошлые тени от безумия меня спасали лишь блеклый свет у выхода и прогулки к озеру с шуками. Если бы кто раньше сказал, не поверил, что добровольно буду часами пялиться на перемигивающихся насекомых. Теперь же я с лёгкостью отличу зелёное свечение самцов от голубого у самок. Наблюдая за ними, несложно догадаться, кто есть кто.

— Держите, мы вам оставили, — Наур протягивает мне и Лео по пакетику и куску питы. Мясо давно кончилось, и всё, что нам осталось, — давиться её мякотью.

Высыпаю в рот порошок из пакетика. Без понятия, что внутри, но Учитель ещё в первую тень на Мата сказал, что без этой штуки долго мы не протянем. Раньше чудо-порошок раздавали каждые десять светов, но за время, что мы заперты в станэях, его выдали уже дважды.

— Слушайте, а нам не надо покормить асупов? — Я протираю липкие пальцы.

Вместо ответа отовсюду звучит нервный смех.

— И чем ты предлагаешь их кормить? — ухмыляется Адрен. — Скорее от безысходности мы сами их сожрём.

От этой мысли мне становится мерзко. Я лучше сдохну от голода, чем пойду на такое.

— Брат Джери, — начинает очередную научную проповедь Траус, выпуская изо рта новую порцию не менее едкого, чем на заводах Серны, дыма, — асупам, как и матанам, не страшен ни дождь, ни испарения. Они могут охотиться в любую погоду. А утоляют жажду асупы, как и другие мантэлы, с помощью кожи. В сезон дождей им достаточно упасть в лужу, и их чешуйчатая эпидермальная оболочка сама всосёт и накопит воду. Так что сейчас они лежат в норах и запасаются влагой.

Я вспоминаю, что ни разу не замечал, чтобы асупов или пинакхов поили. Ещё удивлялся, почему их так часто моют. Думал, что все матаны, как и Учитель, помешаны на чистоте.

Вот это поворот.

— Погодите, раз так, чего тогда матаны сидят тут с нами и никуда не вылазят? — спрашивает Наур.

— Дело в местных религиозных убеждениях: матаны искренне верят, что вместе с дождём на землю приходят злые духи. Возможно, корнями эти убеждения уходят в историю их эволюции. Ведь формально мы с ними — один биологический вид: они сохранили двуногое прямохождение, строение черепа, способность к абстрактному мышлению и членораздельной речи… Хоть мы и называем себя людьми, а их матанами, фактически матаны — такая же раса, как и даркхорцы. Естественный отбор способствовал формированию мутаций, наиболее полезных в здешних условиях, но это не отменяет того, что матаны — лишь популяция людей, для которых тысячелетия назад испарения были так же опасны, как и для нас.

Матаны — люди. Во дела!

— Да сказки всё это! — Наур шумно дышит своим здоровенным носом. — Вы их вообще видели? Какие люди?

— Не сказки, а теория эволюции, парень! — включается Адрен. — Хамба́ны тоже когда-то были обычными приматами…

— Кто-о? Что за мамбаны? Очередное племя, что ли?

Если бы…

Наура не было с нами, когда эти твари обрушились на наши головы. Оглушающий рёв. Крики. Ничего не понятно. Только мельтешащие силуэты с утробным «А-а-гхр-у-у!», падающие откуда-то сверху. Я дёргаю плечами, будто это поможет стереть из памяти ту тень, когда мы потеряли половину отряда.

— Не мамбаны, а хамбаны. Плотоядные приматы, строение кожного покрова позволяет им маскироваться под окружающую среду. — Траус так восторженно гнусавит, что я искренне жалею, что он, как обычно, отсиживался в станэях и пропустил ту вылазку. — Для них характерен стайный образ жизни с жесткой привязанностью к участку обитания. Они активно патрулируют и защищают свои границы от сородичей.