Царьград (СИ) - Старый Денис - Страница 43

Тем более что кровь на континенте будут проливать кто угодно, только не сами англичане. Ганновер, судя по сводкам, они сейчас спешно превращали в ощетинившийся штыками и пушками бастион, но исключительно ради глухой обороны. А вот золото Темзы теперь полноводной рекой текло в казну прусского короля, подпитывая его армию.

Почему Ганновер? Так в Англии нынче правит Георг, Ганновер для которого малая родина. И за нее он будет зубами грызть.

Я медленно обернулся. Бестужев стоял у стола — безукоризненно одетый, с непроницаемым лицом опытного царедворца.

— Европа должна знать одну непреложную истину, Алексей Петрович, — мой голос прозвучал тихо, но от этого его тяжесть только возросла. — Россия не отступится ни на шаг от взятых на себя обязательств. Договоры Империи — это не дешевая бумага. Донесите это до всех по своим каналам.

— Не сомневайтесь, Ваше Величество.

Я шагнул к нему, чеканя каждое слово говорил:

— Причем, я поручаю именно вам сделать всё необходимое, чтобы не только в кабинетах об этом знали, но и через неделю в ведущих газетах Франции, Пруссии и, разумеется, Австрии вышли передовицы с четким изложением нашей позиции. Никаких двусмысленностей. Пусть все знают. И в первую очередь — пусть знают возлюбленные вами англичане: если мы заключили договор, мы будем следовать ему неукоснительно. И пусть они там, в Лондоне, готовят свои торговые караваны в Россию, чтобы лично удостовериться в стабильности наших намерений.

В глазах Бестужева мелькнула тень — то ли разочарования, то ли искреннего восхищения. Не так уж этого хитрого лиса, аккуратного в делах и бумагах, в интригах не переходящего грани, не ворующего на лево и направо… Не просто понять, что он думает.

— Мы несколько упустили из виду Голландию, Ваше Величество, — чуть склонив голову, заметил вице-канцлер, делая пометку в своем разуме.

Я не ответил. Я снова повернулся к высокому окну, завороженный открывшейся панорамой. Наступила пауза в разговоре. Я загляделся.

Одесса жила. Одесса дышала полной грудью. Порт, выросший за последнее время в два, а то и в три раза, бурлил, как растревоженный муравейник. Далеко внизу, сквозь весеннюю дымку, виднелся бесконечный лес мачт.

Места катастрофически не хватало — в бухте негде было упасть яблоку, не говоря уже о том, чтобы пришвартовать хотя бы четверть тех тяжелых торговых судов, что уже стояли на рейде, ожидая своей очереди на погрузку русского зерна, металла и леса.

Слышался отдаленный лязг якорных цепей, скрип такелажа, гортанные крики грузчиков на десятке разных языков. Это была симфония новой жизни.

Да, я всё еще находился в Одессе, на самом краю империи, и высший свет — часть его, все же — включая Бестужева, покорно прибыл сюда, вслед за мной, бросив петербургские дворцы. Потому что они наконец-то начали понимать главную истину моего правления.

Столица, центр принятия решений, само сердце Российской Империи находилось не там, где стояли Зимний дворец или Кремль. Она была ровно в том месте, где в данный момент стоял, вглядываясь в горизонт, государь Император. Но Одессе не суждено быть еще одной столицей. И без того их три: Москва, Петербург, как главная резиденция, Киев.

Красиво и мечтательно все выглядело. Но нужно заниматься делами. Эстетику оставлю на после.

— А нам сейчас, Алексей Петрович, надо держаться как можно ближе к своим беспокойным соседям, — я медленно прошелся вдоль длинного дубового стола, заваленного картами. — Я всё жду ответа из Вены. И, признаться, не понимаю их молчания. То ли нерасторопность имперской бюрократии, то ли вдовствующая императрица, если верить донесениям Румянцева, решила после смерти мужа с горя впасть в пучину грехопадения и дворцовых интриг. Хотя, видит Бог, ей давно пора бы опомниться. Эта кампания в Европе может ударить так больно, что Священная Римская империя Габсбургов просто рассыплется на мелкие, кровоточащие осколки.

Я усмехнулся, вспомнив недавние рапорты из Саксонии.

— Вон, возьмите моего венценосного брата, Августа Второго Сильного. Лежит в постели, всё никак не отдаст Богу душу, на последнем издыхании, а туда же — умудряется грозить Вене иссохшим пальчиком! А зная репутацию Августа, так и не пальцем вовсе. Утверждает, что за лояльность и доблестные саксонские полки — да и польские, в меньшей степени — Габсбурги должны заплатить ему куда большую цену, чем предлагалось.

— Да, касательно поляков… — голос Бестужева приобрел ту самую обволакивающую, деловую тональность, с которой он обычно преподносил самые тонкие политические интриги. — На мой взгляд, Ваше Императорское Величество, они сделали весьма изящный и умный ход. Варшава уже отправила небольшое посольство сюда, к нам в Одессу. И, что куда важнее, собрала двадцать пять тысяч своих воинов. Для нынешней Речи Посполитой это невероятно щедрый жест.

Я остановился. Посмотрел на вице-канцлера долгим взглядом, затем криво усмехнулся и покачал головой. Никакой радости от этой новости я не испытывал.

— А ты, Алексей Петрович, не сочти за труд, выясни по своим каналам, кто у них там в Варшаве такой головастый завелся. Потому как я ни на секунду не поверю, что это умирающий Август додумался до столь гениального решения. В народе говорят: «Ласковое теля двух маток сосет». Вот и выходит занятная картина: поляки, по сути своей, примкнули к антиавстрийской коалиции, но при этом даже не подумали разрывать военное сотрудничество с нами!

Я потер переносицу. Ситуация складывалась парадоксальная и оттого еще более раздражающая. Варшава делала подчеркнуто дружеский шаг, направляя ко мне армию — ту самую, которая сейчас ужалась до смешных размеров, обессилела от внутренних смут и не имела за собой реального политического веса. Но и отказаться от этой помощи, швырнуть ее в лицо так и не отправившемуся на суд Божий польскому королю, было совершенно не в интересах России.

Не своевременно мне ссориться с поляками. Пока что — только друзья.

— Нужно принимать помощь. Откажи мы им, — рассуждал я вслух, — и тут же ребром встанет вопрос о Курляндии. Поляки пока что лишь тихо возмущаются в кулуарах, но помалкивают. А ведь Курляндия на сегодняшний день — не что иное, как наше вассальное государство. Де-факто — еще одна губерния Российской империи. Ссориться из-за их двадцати пяти тысяч солдат нам сейчас ни к чему.

Бестужев согласно кивнул, соглашаясь с моей логикой.

— А что датчане? — резко сменил я тему. — Отчаянно молчат? Хотят отсидеться в теплом нейтралитете? Взяли моду.

— По сути, да. Но… — вице-канцлер позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Датский посол, перед тем как я отправился к вам с докладом, Ваше Величество, испросил аудиенцию у господина канцлера. Ну, а Иван Иванович тут же вызвал меня. Они весьма робко, прощупывая почву, интересуются: будет ли пересмотрен вопрос о Гольштейне, если Дания останется верна своим союзническим договорам с Россией?

Мой взгляд мгновенно потяжелел.

— Я очень надеюсь, Алексей Петрович, что у вас с Иваном Ивановичем хватило ума жестко указать этим дельцам, что Гольштейн не может и никогда не будет предметом торга с датской короной?

— Безусловно, Ваше Величество! — Бестужев даже слегка вытянулся, подчеркивая твердость ответа. — Им было категорично заявлено, что Гольштейн — это незыблемая опора для русского присутствия в Европе. И в подтверждение наших слов туда уже направляются несколько полноценных, до зубов вооруженных дивизий.

— Знаю. И своего зятя поставил командовать ими. Но этого мало, — я выдохнул это слово, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина тревоги.

Я отвернулся от министра, подошел к высоким стеклянным дверям и рывком распахнул их, шагнув на широкий каменный балкон. Свежий мартовский ветер мгновенно ударил в лицо, растрепав волосы, но этот холод лишь прояснял мысли.

— У меня складывается скверное ощущение, что мы действуем как те самые англичане, — бросил я через плечо вышедшему следом Бестужеву. — Решили сделать из своего плацдарма, Гольштинию, эдакого стального ежа. Выставили иголки и сидим, готовые только защищаться, но не способные ударить первыми.