Царьград (СИ) - Старый Денис - Страница 33

Была собрана вся императорская семья. Ну и патриарх. Больше никого не звал, чтобы не выделять. Хотя одна наглая морда, Алексашка, напрашивался. И я встречусь с ними и даже, вероятно, выпью. Уже через несколько дней ему отправляться в Персию и начинать войну с османами, вернее начинать новую компанию, раньше, чем наши войска двинутся на юг от Дуная.

И сейчас, в этой хрупкой утренней тишине все домочатцы казались безмятежно счастливыми. Наверное, кроме лишь двух человек. И один из них стоял с непроницаемо-серьезным, тяжелым лицом. Он мучительно осознавал и, возможно, до конца так и не смог примириться в своей душе с тем фактом, что многовековая культура празднования Рождества в патриархальной России неумолимо ломается через колено. И вот эти привезенные мной елки…

А ведь поначалу патриарх Феофан, сжимая кулаки в бессильном гневе, прямо называл эти чужеродные обычаи бесовскими, языческими. Он глухо, но отчаянно противился им, вступая в опасную игру с монархом. И его не смягчало даже мое жесткое предписание о том, что каждая такая елка должна быть непременно увенчана сияющей Вифлеемской звездой, символизирующей рождение Спасителя, а не поклонение темным духам леса.

Ещё одно тяжело застывшее, откровенно недовольное лицо за этим праздничным столом принадлежало Анне Иоанновне. Курляндская герцогиня, поджав тонкие губы, сверлила пространство мрачным взглядом. И причины на то были веские: она с треском, позорно провалила важнейшую государственную программу — строительство военно-морского флота своего нищего герцогства. Провалила она и подготовку матросов с офицерами, которых по моему замыслу следовало выковать из обнищавшего курляндского дворянства.

Все щедро выделенные мной золотые рубли она бездумно и жалко прогуляла. А больше я давать не собирался. Ни копейки. Моя воля была непреклонна: пускай теперь хоть одну тощую курицу растягивает на целую неделю, запивая водой. Я и без того вполне прилично, даже щедро ссудил денег всем своим племянницам на их содержание. Но дополнительное финансирование их дворов отныне возможно только в одном случае: если это принесет реальную, ощутимую кровью и потом пользу для самой России. И никак иначе.

Разительным контрастом ей служила другая моя племянница — Екатерина. Та самая, что некогда в ужасе сбежала в Россию от своего мужа-садиста из Мекленбурга. Сейчас она сияла. Я бы даже сказал, светилась не просто тихой радостью, а исступленным восторгом спасенной души. Мое прямое, жесткое вмешательство в ее искалеченную судьбу укрепило их семейные отношения, и ей пришлось вернуться к мужу, а ему ее принять. Но вернулась она уже не бесправной жертвой.

Я добился того, что сам покойный император Священной Римской империи под моим нажимом строжайше приказал своему вассалу даже пальцем не сметь трогать русскую принцессу. Более того, этот политический ошейник принес плоды: из Мекленбурга к нам в последнее время непрерывным потоком тянутся мастеровые — вполне недурные ремесленники и крепкие рабочие. В других германских землях пусть системно, но все же возводят ряд искусственных преград для исхода людей в Россию на заработки. А вот мекленбургский герцог мгновенно поутих и не чинит препятствий.

Ему хватило лишь одного моего слова. На тяжелых дипломатических переговорах, когда еще только выковывался окончательный, жизненно необходимый союз России и Австрии, я даже не намекнул, а сказал в лоб. Глядя в глаза австрийцам, я отрезал: вопросы кровной семьи для русского императора являются священными. И если какая-то мразь, мнящая себя герцогом на территории Священной Римской империи, будет сметь обижать мою племянницу, это станет более чем серьезной причиной для того, чтобы фундаментальный русско-австрийский союз рухнул, так и не родившись, или, по крайней мере, не состоялся в нужной мне степени.

Сработало безупречно. Герцог Мекленбургский намертво завязал с тем, чтобы откровенно, как дворовую девку, избивать мою племянницу. Да, он по-прежнему бегает по своим фрейлинам и любовницам — никуда от этой грязи не деться, — но, во-первых, теперь он не забывает регулярно и почтительно посещать законное супружеское ложе. А во-вторых, трясясь от страха, делает свои походы налево так тайно, как ему кажется, чтобы ни одна живая душа не донесла в Петербург.

Может тому повлияло и то, что герцог три месяца гостил у меня, да видел, что происходит, насколько грандиозно отстраивается Петербург, а Россия становится великой.

И вот даже такие, казалось бы, бытовые, семейные победы я с холодной гордостью называю истинным проявлением неумолимой мощи Российской империи.

Патриарх Феофан, воздев руки в тяжелом парчовом облачении, густым басом провозгласил молитву. Едва затихло эхо, мы в торжественной тишине зала приступили к праздничной трапезе.

Для кого праздник, а как по мне, так это работа государя. Ограничиться только этим, уютным и приятным завтраком с семьей, или провести с родственниками весь день, я не могу.

Они думают, что мои слуги, чуть ли не рабы. Но я знаю, что главный слуга, как бы не раб — император. Ну если только у него душа болит за державу и он готов работать.

Глава 13

Петербург

25 декабря 1726 года

Я, наверное, слишком маниакально заморачиваюсь с местной кулинарией. Всё стараюсь силой насадить, внедрить на дворцовые кухни какие-то блюда из тех, что я с удовольствием употреблял или хотя бы знал в своем далеком будущем. Блюда, само существование которых в нынешней, грубой на вкус России до моего чудесного появления было просто физически невозможно. При этом я ведь не могу сказать, что сам являюсь каким-то изощренным гурманом или жалким рабом чревоугодия. Отнюдь.

Но я прекрасно знаю: никогда не стоит недооценивать колоссальное, почти мистическое влияние кулинарии на весь остальной мир. Базовые, животные принципы существования человека никто не отменял и никогда не отменит, даже в самом высокоразвитом обществе. Пища — это тоже политика. Это мягкая сила, проникающая в умы через желудки.

Вот, например, прямо сейчас я задумчиво наблюдал за живой, кинематографичной сценкой на другом конце стола. Моя веселая, брызжущая энергией дочь Елизавета и другая, не менее задорная дочурка Наташа с двух сторон взяли в оборот хмурого подростка — моего внука Петра Алексеевича.

Они отчаянно пытались разговорить и растормошить мальчишку, который изо всех сил старался казаться взрослым и убийственно серьезным. Не столько он повзрослел физически, хотя и это есть, сколько ментально, психологически. Эти забавы девичьи, ну или женские, Петра, по всей видимости, скорее раздражали.

Что-то для себя мальчишка понял. Не будет это император, который занимался бы только безделием, так как по моему мнению и охота, и уж тем более пьянство наследника, чтобы я до этого не сделал, как бы не возвеличил Россию — крах всему.

— Экий ты сурьезный… — не унимались дочки.

— Будет вам, — резко за брата заступилась внучка Наталья Алексеевна.

Но все это было не со зла, с улыбками.

— Петруша, ну право слово, сидишь, как сыч, — это уже брату пинала внучка. — Воно сколько вкусностей, давайте есть.

А я, глядя на них, живо представлял себе в уме совершенно иную картину — то, как через пару лет может осуществляться обычный прием пищи у какого-нибудь спесивого французского аристократа в Париже.

— Месье, извольте отведать. А вот это восхитительное блюдо называется «котлета по-петербургски», — почтительно склонившись, говорит вышколенный мажордом своему пресыщенному хозяину.

— Ох уж эти русские варвары… Что они могут понимать в высокой кухне? — кривится француз.

А при этом на тончайшем фарфоре ему аккуратно подается то, что в моем времени называли «мясо по-французски». Нежнейшая запеченная телятина, залитая изысканным, тающим во рту густым «русским» соусом — который в этом мире с моей легкой руки вряд ли будет носить скучное название майонез.

И вот этот надменный аристократ, забыв о манерах, жадно глотает необычайно нежную, мастерски отбитую телятину, лежащую на золотистых картофельных дольках. И он даже не смеет возмущаться тем, что картошка — это, как было принято в его снобском восприятии раньше, грязная еда для нищебродов и свиней. Нет, все дело лишь в том, как именно ее приготовить, и под каким соусом заставить Европу это проглотить.