Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 51

Шум в коридоре раздался, когда Изотова ехидно интересовалась, каковы были мои полномочия по состоянию на декабрь. Сначала кто-то крикнул: «Каталку сюда!» — потом загремели колеса по линолеуму, застонал мужчина, да так, что у Щукина дернулась ручка.

Изотова оборвала фразу на полуслове и повернулась к двери. В кабинет заглянула медсестра приемного отделения.

— Елизавета Петровна, там водитель ваш… он это… — сбивчиво сказала она. — С машины сняли… Живот у него…

Изотова встала так резко, что стул отъехал к стене. Она устремилась на выход, и я без колебаний пошел за ней. Наиль вопросительно посмотрел на меня, и я мотнул головой, чтобы он оставался. Поднявшись со стула, Самарцев трусцой двинулся следом.

Каталку уже вкатили в смотровую приемного. Водитель лежал на боку, поджав колени к животу, обеими руками держался за него и раскачивался. Куртку с него сняли, и было видно, что рубашка на спине потемнела от пота.

— Разрывает, — простонал он, с трудом разжимая зубы. — Изнутри разрывает. Дайте чего-нибудь.

— Сейчас дам, — ответила Изотова, задирая на нем рубашку. — Когда началось?

— Днем, — ответил он. — Как от вас поехали, так и прихватило живот. Думал, пройдет…

— Почему сразу не сказали? — спросила она излишне резко.

— Вы же работаете… — еле выдавил из себя он, перевернувшись на другой бок. — Чего отвлекать, не хотел мешать.

Я мысленно дал себе по лбу. Три часа человек сидел в машине на морозе и терпел, чтобы, не дай бог, не сорвать проверяющим работу. Герой, чтоб его.

Положив ладонь ему на живот, Изотова стала пальпировать, а я смотрел из-за ее плеча. К моему удивлению, живот был мягкий. Ни вздутия, ни напряжения, ни защиты мышц, ни той доскообразности, при которой хирург уже все понимает без разговоров. Человек кричал так, что было слышно в коридоре, а живот под ладонью Изотовой оставался мягким и податливым, хотя давила она довольно глубоко.

Боль, которую испытывал водитель, не совпадала с тем, что я видел. Что-то было не то.

Медсестра тем временем нацепила ему на палец датчик и включила монитор — на экране пошла кривая: за сто десять, рваная. Два удара подряд, провал, три удара, снова провал. Третье было видно и без монитора: он не мог лежать. Ни на спине, ни на боку, ни с поджатыми коленями. Люди с перитонитом лежат неподвижно, потому что любое движение отдается в живот. Этот же вертелся на каталке в поисках позы, в которой боль стала бы меньше.

Задержав взгляд на лице водителя, я прочел первую строку развернувшегося профиля:

Лапин Илья Степанович, 71 год…

Дальше читать не стал, запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 118, АД 108/70, ЧДД 24.

Обнаружены аномалии:

— Острая окклюзия верхней брыжеечной артерии, эмболический характер.

— Острая ишемия тонкой кишки, ранняя стадия.

— Фибрилляция предсердий, тахисистолическая форма.

— Умеренная дегидратация.

Твою мать. Тромб в брыжеечной артерии, а за этой артерией тянутся несколько метров кишки, которой сейчас нечем дышать. И вот он лежал передо мной на каталке и просил дать чего-нибудь.

— Елизавета Петровна, — начал я, — у него мерцательная…

— Я вижу, — отрезала она, глядя на монитор. Медсестра как раз протягивала ей пленку с кардиографа, и Изотова пробежала пленку глазами. — Понятно. Пока не доказано обратное, считаем, что это сосуды. Сергей Николаевич, не мешайте, пожалуйста.

Я закрыл рот. Она была права, и по диагнозу, и по тому, что я мешал.

— Какие таблетки принимаете? — спросила Изотова у водителя.

— От давления… — Он назвал препарат. — И от сердца были, от тромбов. Только я их бросил.

— Когда бросили? — уточнила она.

— Да с неделю, — ответил он и снова застонал. — Из носа кровь пошла и не останавливалась, стоял над раковиной. Я и подумал, что от этих таблеток. Бросил пока. От них кровь не остановишь.

Изотова прикрыла глаза. Мерцательная аритмия, отмененный антикоагулянт, неделя без защиты, и вот тромб из левого предсердия долетел до брыжеечной артерии.

— Две вены, широкие, — сказала она медсестре. — Теплый физраствор, анальгетик. Кровь на общий, биохимию, свертываемость, газы, лактат, калий. Группу и совместимость. Антибиотик широкого спектра сейчас. Гепарин пять тысяч в вену, как только придет свертываемость, если там нет чего-то запредельного, а то мне сейчас лишнее кровотечение на столе не нужно. Позовите Кострову с аппаратом сюда, если она еще не ушла, пусть посмотрит живот на месте, вставать ему не надо. Звоните в Йошкар-Олу, сосудистое отделение, скажите, что везем острую мезентериальную ишемию, мерцательную аритмию, нужна КТ-ангиография с колес, аорта и брыжеечные сосуды. И машину готовьте.

Медсестра выскочила. Изотова наконец-то повернулась ко мне.

— Что-то хотите добавить? — спросила она сухо.

— Нет, — ответил я. — Сделал бы то же самое.

Я и в самом деле сделал бы то же самое. Своего томографа в Морках нет, ангиографии нет, сосудистого хирурга тоже. Пока живот мягкий, а давление держится, разумнее всего было гнать в Йошкар-Олу, где есть и аппараты, и люди, умеющие лезть в брыжеечную артерию. Она не пропустила диагноз, не потеряла времени на анализы ради анализов и не стала лечить его от гастрита. Что бы там ни говорила Сашуля на ее счет, сейчас передо мной стояла не профсоюзная деятельница, а хирург, и хирург вполне вменяемый.

Это было неприятно. Мелькнула эгоистичная мыслишка, что с бездарной Изотовой мне было бы проще драться, но я ее отогнал. Зато Лапин в надежных руках.

Кострова пришла с переносным аппаратом. Я отступил к двери, чтобы не мешать.

Узистка смотрела недолго, после чего, не отрывая датчика от живота, сообщила:

— Свободной жидкости нет. Петли тонкой кишки расширены, стоят.

Ни подтвердить, ни исключить тромб в артерии таким исследованием на переносном аппарате было нельзя. Изотова кивнула.

В приемное вышел Чугуев, за ним Бурштейн.

— Елизавета Петровна, чем мы можем помочь? — спросил Чугуев.

— Ничем, — ответила Изотова, глядя на монитор. — Водителя везем в Йошкар-Олу. Заседание придется прервать.

— Понял, — сказал Чугуев и отошел в угол — звонить в территориальный орган насчет машины для комиссии.

Бурштейн встал у стены рядом со мной и, глядя на каталку, тихо спросил:

— Плохо дело?

— Плохо, — ответил я так же тихо. — Но пока обратимо.

Обезболивающее подействовало, водитель перестал стонать и лежал теперь на спине, глядя в потолок. Дышал часто, но ровнее. В вену уже капал физраствор. Медсестра доложила, что свертываемость пришла, гепарин ввели, машина выехала, а Йошкар-Ола предупреждена. Чугуев дозвонился и вернулся к каталке, а следом в приемное заглянул Иванов и остался стоять у него за спиной. Изотова стояла у каталки и держала руку на его животе, изредка что-то спрашивая. Она не отходила, и это мне тоже понравилось.

И тут Лапин, повернув голову к Изотовой, с облегчением выдохнул:

— Фух, кажись, отпустило.

— Что отпустило? — спросила она.

— Живот. Почти не болит, — сказал он и слабо улыбнулся. — Вот же дурак, напугал всех. Полежу чуток — и поедем, Елизавета Петровна. Я довезу.

Медсестра выдохнула и перекрестилась. Из-за спины Чугуева подал голос Иванов:

— Ну вот, отпустило. Значит, может, и машина еще успеет?

Глядя на Лапина, я понял, что с таким лицом и таким пульсом никто никуда уже не успевает.

Изотова смотрела на руку водителя, лежавшую поверх одеяла, и я взглянул туда же.

Кожа стала серой. Не бледной, а именно серой, с влажным блеском, и на висках у него выступили крупные капли пота, хотя в приемном было холодно.

Изотова спросила Лапина, какой сегодня день, и он ответил правильно, но с задержкой, потому что вопрос дошел до него не сразу. Она снова положила ладонь на живот, надавила и остановилась.