Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 22

Я встал на колени, нашел точку на грудине и принялся за жесткий непрямой массаж.

Качать сердце — работа тупая и тяжелая. Темп сто — сто двадцать в минуту, продавливать грудину сантиметров на пять и давать ей полностью расправиться, без пауз. Меняться положено каждые две минуты, потому что качество нажатий падает даже у тренированных, но занять мое место было некому. Вдохи рот в рот я делать не стал, потому что маски не было, а прерывать нажатия дороже.

Зато у меня был монитор, которого нет ни в одной реанимации мира. Диагностика висела перед глазами и обновлялась в реальном времени: на каждом цикле компрессий у строки АД появлялись цифры — жалкие, смешные, но появлялись. Кровь шла к мозгу. Кора жила. Я качал и смотрел, как Система вместо меня считает минуты, которые я у нее выторговываю.

Из телефона мужчины в синем диспетчер на громкой связи подтвердила: бригада едет, нажатия не прекращать. Я и не прекращал.

— Изольда! — позвал я, не сбиваясь с ритма. — Идите ко входу, встретите бригаду и проведете короткой дорогой. Бегом!

И она, к ее чести, не запричитала, а скинула туфли и побежала.

Зато над моим плечом тут же навис блогер с телефоном.

— Народ, тут такая жесть, Гималайский умирает… — пробормотал он, ловя ракурс.

— Убери телефон, — рыкнул я, продолжая давить на грудину.

Он не убрал, а присел на корточки, чтобы взять крупнее. И тогда рядом возникла Таисия. Она не стала ничего объяснять, а просто выдернула у него телефон из рук и утопила его в ведерке со льдом, где стояло шампанское.

— На моем празднике камер не будет, — жестко сказала она. — Еще раз достанешь телефон — вылетишь из всех списков, в которых состоишь.

В ресторане стояла тишина, только глухо похрустывало под моими ладонями да бормотал в чьем-то телефоне диспетчер. Люди вытягивали шеи и даже боялись пошевелиться.

Бригада прибыла бегом, следом влетела босая Изольда. Дальше я отдал Гошу профессионалам и коротко доложил: пятьдесят два года, остановка при мне, около восьми минут назад, нормального дыхания и пульса нет, качал непрерывно, рот чистый; перед этим видел признаки тяжелого поражения печени и, вероятно, алкогольной кардиомиопатии, а это уже забота стационара.

Монитор показал фибрилляцию. Разряд — и сразу снова компрессии, теперь уже руками фельдшера. Через две минуты повторный анализ, второй разряд, еще один цикл — и по экрану побежал наконец организованный ритм, а на сонной артерии затолкался пульс.

А когда медики уносили Гошу, старший бригады бросил мне на ходу «хорошо качали», и тишина разорвалась: светские львы и львицы, которые буквально пару минут назад насмехались, теперь смотрели на меня восхищенно.

Первым добрался один из тех двоих от колонны, с одинаковыми часами, — то ли Сытников, то ли Прокудин. Он взял мою ладонь двумя руками и долго тряс, успев представиться, но фамилию я не разобрал.

— Какая работа, Сергей Николаевич! Какая школа! — Он понизил голос до доверительного и увлек меня на полшага в сторону от чужих ушей. — Я к вам весь вечер присматриваюсь. У нас в комитете готовится большая программа по активному долголетию, бюджет очень серьезный. И знаете, есть форматы, где все решается… по-человечески, напрямую, по-партнерски, без этих конкурсных мытарств. Зашли бы ко мне на неделе, поговорили.

— Спасибо за доверие, — ответил я. — Только мы пойдем самым скучным путем: в феврале объявят официальный конкурс, и мы подадим заявку на общих основаниях. Вне конкурса я не встречаюсь и не договариваюсь — после одной недавней встречи это у меня железное правило.

— Какой… принципиальный, — протянул то ли Сытников, то ли Прокудин и, потеряв ко мне интерес, отошел к банкирше в изумрудах.

А следом ко мне неслышно подошел тот самый сухой человек от окна. Стакан минералки он так и держал в руке.

— Хорошо работаете, Сергей Николаевич, — сказал он, не протягивая руки. — И на ученом совете хорошо, и сегодня.

— Спасибо. Мы знакомы?

— Нет. И это пока к лучшему. — Он смотрел на меня спокойно, со сдержанным интересом. — Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя.

Он поставил недопитый стакан на край стола и пошел к гардеробу, ни с кем не простившись. Я запоздало потянулся к «Познанию сути», но между нами уже сомкнулись чужие спины. Кто это был? Доброжелатель или кто-то еще?

Достав телефон, я написал Владимиру короткое сообщение: «Был странный контакт. Нетелефонный разговор, наберу утром». Ответ пришел через полминуты: «Принял».

Развернувшись к Таисии, я сказал:

— Еще раз с днем рождения, Таисия Георгиевна. А теперь извините, мне пора работать.

— После того, что тут произошло… давай на ты, Сережа. День рождения у меня, имею право.

— Давай, — согласился я. — Пока, Тая.

И ушел оттуда, радуясь, что этот утомительный вечер наконец-то закончился.

— Сергей Николаевич, подождите! — догнал меня у гардероба Артем, когда я уже влезал в куртку и закидывал на плечо рюкзак.

Когда я уж было решил, что сейчас начнется второй акт марлезонского балета, он вдруг сказал:

— Знаете, я хотел поблагодарить и извиниться.

Я удивился и кивнул. Артем вспыхнул и пояснил:

— Поблагодарить за то, что тогда вы победили и мне пришлось оттуда уйти. Сейчас вы сами видите, где я и кем стал. А извиниться за то, как вел себя с вами.

Я снова кивнул, и мы молча пожали друг другу руки. Артем развернулся и ушел обратно в ресторан, а я смотрел ему вслед и думал, как иногда жизнь все переворачивает с ног на голову. Потом посмотрел на небо, на падающий снег, улыбнулся и пошел домой.

Уходил я победителем, но, честно говоря, мне это было по барабану. Это явно не тот контингент, перед которым стоило распускать перья.

Перед глазами развернулось:

Получено очков социальной значимости за спасение человеческой жизни: 350.

На текущем уровне набрано: 5 170 / 11 000.

Система, выходит, не разбирала, кого именно я качал: друга или человека, который час назад вытирал об меня ноги. Мне это в ней нравилось.

До метро я не дошел. У тротуара мягко притормозила длинная темная машина, задняя дверь приоткрылась, и из полутьмы салона на меня посмотрела Таисия. За рулем сидел немолодой водитель в кепке и смотрел строго перед собой.

— Ты всегда уходишь с праздников первым, Сергей?

— Только с чужих, — ответил я. — Со своих уходить некуда, там посуду мыть мне.

— Садись. — Она подвинулась, освобождая место рядом. — Какой уж теперь праздник. Гошу увезли, остальные допивают и расползаются, а именинница сбежала. Имею право, у меня день рождения.

— А гости?

— А гости пришли не ко мне, — сказала она. — Они пришли друг к другу. Не оборачивайся, никто даже не заметит.

Сел я, что скрывать, без колебаний. Где-то на самом дне сознания шевельнулся дежурный вопрос, разумно ли человеку, которого позавчера заказали, а вчера травили, ехать ночью неизвестно куда, но я его придавил. Живи открыто, велел Владимир. Ну вот, живу.

При водителе мы говорили о ерунде: о снеге, шеф-поваре, о том, что ассистенту уже позвонили из приемного — Гошу довезли, он жив и даже успел там с кем-то поругаться. Услышав это, я выдохнул с облегчением.

За окном плыла ночная, умытая снегом Москва, и, когда машина нырнула с бульвара в переулки, я все-таки спросил:

— Куда мы едем?

— Ко мне. Это недалеко, — сказала она и, помолчав, издала смешок: — Сам бы ты явно не пришел. Я таких, как ты, вижу насквозь: чтобы сам сделал первый шаг к понравившейся женщине — никогда. Так что таких надо либо приглашать, либо похищать.

— И что это сейчас было, Тая?

— Разберемся на месте, — хитро ответила она.

Машина остановилась во дворе старого дома с толстыми стенами. Водителя Таисия отпустила, и он укатил.