Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 2

Но в любом случае выводить девчонок из френдзоны я отнюдь не собирался.

Михайленко, который в состав ученого совета пока еще не входил, сидел в первом ряду. Рядом с ним устроилась Лада Горобец, которая пристально смотрела на меня. И когда мы встретились глазами, она смерила меня высокомерным и презрительным взглядом, затем повернулась к Михайленко и что-то прошептала ему на ухо.

Я сегодня пришел на пару минут раньше, и помощник ученого секретаря как раз расставляла таблички с именами членов ученого совета на столе, а также раскладывала распечатанные повестки заседания. Видя, что девушка не успевает, я, повинуясь какому-то внутреннему чувству, подошел к ней и сказал:

— Давайте я вам помогу.

Она с благодарностью взглянула на меня, кивнула, ни слова не говоря, ткнула мне в руки пачку повесток, а сама принялась расставлять таблички дальше. Я шел за ней и раскладывал повестки и еще какие-то бюллетени для голосования.

— Что, Епиходов уже и тут подмазался! — услышал я ехидный женский голос. Повернул голову — Горобец. Как же она меня заколебала.

Но препираться с ней было не время. Ставки слишком высоки, чтобы ради мимолетного пестования ЧСВ и расправы над простой пешкой жертвовать судьбой ферзя. Поэтому я ничего не сказал, проигнорировал. Очевидно, сам того не желая, я задел ее чувства, потому что она злобно фыркнула. И сейчас что-то наговаривала на меня Михайленко.

Михайленко выслушал Горобец, кивнул, затем посмотрел на меня, но по его бесстрастному лицу ничего прочесть было нельзя.

Лысоткин восседал за овальным столом, причем пристроился он поближе к председателю ученого совета, явно потеснив Петрова-Чхве и открыто демонстрируя, что он сейчас у руководства в фаворе. Сидел он в белой рубашке, в костюме с галстуком и выглядел словно именинник на своем юбилее. При этом вид у него был донельзя заносчивый. Он перебирал листы доклада, очевидно, просматривая какие-то места и освежая их в памяти.

«Ну-ну, посмотрим». — Я невольно подобрался, потому что именно сегодня решалось все.

Напротив, в дальнем углу, сидела моя дочь Маруся — бледная и явно расстроенная. Губы ее дрожали — это было видно даже из моего угла. Она нервно комкала платочек в руках и умоляюще поглядывала на меня. Я ей подмигнул, показывая, что все под контролем. Терновский тоже сидел за овальным столом, так как входил в ученый совет, и, нахмурившись, что-то торопливо набирал в телефоне. Волновался ли он, я сказать не мог, слишком далеко для считывания эмоций эмпатическим модулем Системы.

Кстати, отношение в институте сейчас было ко мне все еще напряженное, однако чуток потеплело. Уже не было откровенно враждебных взглядов, да и игнорировать меня перестали: просто молча кивали на мое приветствие или даже здоровались нормально. Но я считал, что худой мир лучше хорошей войны, поэтому в принципе был вполне доволен.

Когда формальности были завершены и ученый секретарь отчиталась председателю ученого совета о том, что все в сборе, кворум есть, и зачитала повестку, заседание началось.

— Итак, коллеги, — сказал директор, чуть прокашлялся и осмотрел зал пристальным взглядом. — Давайте поговорим о наших планах на новый год.

И он принялся нудно и монотонно рассказывать об этих планах. Народ ерзал от нетерпения, все поглядывали на раздувающегося от гордости и сверкающего, как новогодняя елка, Лысоткина, и градус напряжения в зале постепенно все больше и больше повышался.

Хоть директор и должен был рассказать все планы за десять минут — о них и так все знали, потому что составляли их в каждом отделе, — он вдруг принялся комментировать работу каждой кафедры, и поэтому его доклад растянулся почти на двадцать пять минут. За это время я думал, что поседею, и с надеждой ждал, что хоть следующий докладчик, замдиректора по хозяйственной части, уложится в две-три минуты.

Однако и тут я обманулся в ожиданиях.

Когда директор наконец иссяк и было решено принять к сведению информацию о планах на двадцать шестой год, а также отдельно распределить задания по кафедрам, к трибуне вышел толстяк, наш завхоз. Он начал монотонно бубнить о том, что лимиты на канцелярские товары в этом году будут ограничены, поэтому количество пачек бумаги на человека уменьшится. И отныне всем нам нужно будет внутренние документы печатать с двух сторон на черновиках, а черновики для этого собирать и не выбрасывать. Он нес всю эту ерунду минут двадцать. Все уже начали зевать и переглядываться, в зале возник глухой шум, а я сидел и внутренне проговаривал свою речь. Готовился к бою.

И вот наконец председатель сказал:

— Уважаемые коллеги! Сегодня у нас, по сути, все заседание — это бенефис нашего прекрасного ученого Казимира Сигизмундовича Лысоткина, известного профессора нейрохирургии, который явно уже должен быть академиком, раз сделал такое мощное открытие. Мне особо приятно отметить, что именно наш коллега, сотрудник нашего института сформулировал мощную теорию по антистарению! И мы думаем, что благодаря этой теории, которую он вам сейчас обрисует, наш институт, который работает под моим руководством, займет достойное место среди мировых лидеров по геронтологии и нейрохирургии процессов старения. И вот сейчас я прошу внимания! Пожалуйста, Казимир Сигизмундович, мы вас слушаем. У вас регламент чуть больше часа, но прошу оставить хотя бы минут десять на вопросы.

Зал вяло зааплодировал, все напряглись, и Лысоткин, выпятив грудь, вышел к трибуне.

— Уважаемые коллеги! — зычно сказал он, аж звеня от сдерживаемых эмоций. — Благодарю за то, что вы сегодня собрались здесь сразу после новогодних праздников, чтобы послушать мою теорию! Те результаты, которые мне удалось получить за много лет кропотливой работы! Коллеги, прежде чем я начну свой доклад, хочу попросить, чтобы вы обратили внимание на название моего доклада.

Он махнул рукой, и на интерактивной доске высветилось заявленное в повестке сложное и длинное название:

«Церебральный апоптоз как эволюционный императив. Методы нейрохирургической и векторной модификации нейронального хронотипа».

Я взглянул на лицо Михайленко. Тот сидел весь красный и злой.

Лысоткин насмешливо хмыкнул и сказал:

— В принципе, здесь можно было назвать все по-другому, да и правильнее было бы назвать так: «Зачем природе старость?». Просто и понятно. И вот на этот вопрос я сегодня и отвечу, потому что ответ мною наконец-то найден!

Он опять улыбнулся, и на доске высветился следующий слайд.

— Коллеги, задайте себе такой вопрос: почему эволюция закрепила старение для человека? Ответ, как мы все понимаем, будет довольно циничен. Потому что природе бессмертный индивид, который тормозит приспособляемость вида, не нужен! Тем более если это человек — то есть венец эволюции. Все мы с вами знаем, что старость — это не дефект, это встроенный механизм самоуничтожения, который защищает биосферу и биоразнообразие от застоя и перенаселения. И вот я вдруг обнаружил, что так называемый «мусорный геном», который мы с вами, коллеги, довольно долго считали балластом эволюции, на самом деле является операционной системой данного механизма! То есть он крайне полезен! Кто я такой, чтобы спорить с эволюцией, со Вселенной? Но я, Лысоткин Казимир Сигизмундович, хочу сделать крайне важное и революционное заявление: мы с помощью этой теории перехватили управление у самой эволюции! И теперь человек действительно венец Природы и эволюции!

Лысоткин сделал высокомерную паузу, и зал озадаченно зашумел. Все переглядывались и комментировали. А Лысоткин посмотрел на всех сверху вниз и победно улыбнулся:

— Не думайте, что я говорю это просто так, с потолка!

Все сидели в зале и, конечно же, так не думали, но аргументы послушать хотели, и Лысоткин, выдержав мхатовскую паузу, с готовностью ответил:

— Давайте сейчас вместе с вами подробно разберем мою теорию. Я назвал ее «Теория антистарения Лысоткина». Первый аргумент будет иметь, так сказать, термодинамическую природу. То есть так называемый энергетический барьер. Что до сих пор считалось невозможным из-за второго закона термодинамики. Почему? Потому что энтропия должна расти. Но мы с вами прекрасно знаем, что живая клетка — это открытая система, и я в своей теории доказал, что локальное уменьшение энтропии возможно, если клетка получает избыточную энергию извне!