ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 95

– Да Михал Сергеич, да мать же его матерно, разве ж это «порезвиться»?! Это ж подрыв всей боеготовности страны! Саботаж!

– Виноват, как начальник службы на месте, прошу внести поправку, товарищи, – сказал Житкур спокойно.

– ***** *** ******* *********? – прорычал Язов.

– Никак нет, товарищ генерал армии, не могу знать, – ответил Житкур. – Текст поправки: полный доклад мной будет сделан по завершению изыскания. То есть время не определено.

– «Изыскания»?! – заорал Язов. – «Изыскания»! Капитан, может быть, вам сейчас, как Вознюку, сразу и генерала присвоить, та‑ва‑рищ ка‑пи‑тан?! Я вас, так вашу так, знать не знаю, видеть вас не видывал, а ты требуешь себе на территории сверхсекретной ракетной части полномочий министра обороны?! Вы что?! Вы там себе чего соображаете, Паслён‑маслён, блядь?! Михаил Сергеевич, да ни в какие же это ворота!

– Дмитрий Тимофеевич! – заговорил Горбачёв, но министр обороны генерального секретаря не слышал, ему надо было выораться, это было понятно и Житкуру, и Горбачёву, и господу богу, и все они решили просто подождать испарения разъярённого генерала армии. Объясняться с ним Житкур не имел права, а возможность Горбачёву, в стране первому после бога, отдать нужные приказы по своим каналам лично, наоборот, предоставил – в первом варианте сообщения. Пусть теперь они между собой, а мы тут лучше с господом богом переждём. Спасибо хоть, что Политбюро не собирают...

Но «девяносто первую» надо изолировать, точка, аллюр три креста. И как можно меньше офицеров. С трепливыми, как у Язова, языками. (О языке Язова Житкур был предупреждён самим Горбачёвым, и теперь генсека отлично понимал. Видимо, там было много чего намешано.) Чёрт возьми, да гололёд – просто подарок, такое везенье. Может, и с Зубарёвым повезёт.

По идее Житкуру, капитану СА, должно было сейчас быть и жутко, и нервничать он должен был так, что и телефонная трубка должна была у него сама собою пропотеть. Но счастливое свойство советского человека бояться любых людей, во всём их диапазоне, от жуткой продавщицы «Союзпечати» в ларьке рядом с домом до министра обороны СССР стёрлось у Житкура сразу после первого суслика. Как рижским ластиком стёрлось. Нет, отставить, после второго и третьего. (Второй и третий, точнее, третья, самочка, Гагула, одновременно в одной ходке были найдены.) Первый суслик всего‑навсего напугал. Долго думали, что он больной чем‑то неизвестным. Потом довольно долго надеялись, что он больной чем‑то неизвестным. Потом отрезали ему голову и даже надежды умерли. В отличие от.

А потом нашли Франкенштейна и Гагулу, и страх выгорел дотла.

– Товарищ Язов! – перебил, наконец, генеральный секретарь развоевавшегося министра обороны. – Секунду дайте мне сказать!

Язов не сразу, постепенно, но умолк, клокоча. Как громкость ему убавили до полного затихания.

– Паслён‑девять!

– Здесь Паслён‑девять, – откликнулся Житкур.

– Не будет так у нас толку, товарищи, – сказал Горбачёв строго. – Вы давайте‑ка ожидайте на трубке. А мы, Дмитрий Тимофеевич, я к вам сейчас перезвоню по нашей линии. Надо дообсудить кое‑что в связи с поставленными перед нами вопросами, так сказать, без подчинённых. Есть у меня и ряд дельных предложений к вам. Паслён‑девять, оставайтесь.

Щелчки, эхи, гул линии под смертельным током, – подключившийся шпион умрёт сразу. Будем надеяться, что Горбачёв лишнего да много не наболтает. Впрочем, тут он мужчина, это и Андрей Витальевич отмечал. Вроде бы не заткнёшь его, так словоохотлив, а уцепиться не за что потом, и знаешь после едва ли не меньше, чем знал до. Любого заболтает, и ничего по делу конкретного. Нет, нет в нём страха взять на себя. Это что‑то там у них своё, сильно политическое, к сусликам отношения не имеющее, но важное настолько, что не может сейчас Горбачёв Язова обогнуть... Хотя казалось бы – Рейгана‑то огибает, по слухам. Тут у меня опыта не хватит, конечно, сообразить, что да как, подумал Житкур. Пока. Пока наглостью придётся брать. D’Artagnan, who though wanting in practice had a sound theory, redoubled his agility.

– Что вы у них потребовали‑то такого, шеф? – шёпотом спросил Зубарёв с большим любопытством. – Век бы слушал!

Житкур пожал плечами и потрогал лоб. В испарине, всё‑таки, конечно.

– Если там действительно проявился наш субъект – нужно моментально изолировать военную часть, – сказал он. – И на выход, и на проникновение. Нам повезло и с выходным, и с гололёдом. (Зубарёв кивнул.) Но надо всё закрыть полностью. Минимум офицеров, гражданских совсем исключить, солдат загнать в казармы и – генеральную им приборку. Пусть потом болтают, что душе угодно, кто их услышит. Вот я и врезал по максимуму. Помните, Андрей Витальевич говорил? Вариант «именем министра обороны»?

– Что‑то там «временное прекращение несения службы до окончания изыскания»? Вы вот это? – Зубарёв покрутил головой и засмеялся. – Ух ты! Почти как ядерную войну начать.

– Или отменить. Ух я, так точно. Это ведь почище лейтенанта с особым мнением будет, правда?

– Какого «лейтенанта с особым мнением»? – удивился Зубарёв.

Житкур спохватился и объяснил ему, и вообще подробно пересказал донесение Калитина, и рассказал, что̀ он, Житкур, намерен предпринимать, и какова роль Зубарёва. Зубарёв своё манёвр должен понимать точно, тут политику на хрен. Зубарёв внимательно выслушал, хмыкнул и задумался. Сидел, искоса смотрел на Житкура и думал. Кажется, он отходил немного от своих чёрных мыслей.

– Что скажете? – спросил Житкур, когда Зубарёв какое‑то время спустя отвёл глаза.

– Скажу, что всё толково. Для дела, конечно, толково. Так и надо, даже если вдруг выйдет, что комара ядерной бомбой убили. Но если уж это наш объект... Как Витальич поступаете, в общем. Мысленно аплодирую.

– Хотелось бы, чтобы не комар.

– Посадят?

Житкур вздохнул.

– И кого пришлют? Скандал жуткий будет, конечно. Что ж... боевая тренировка, нет?

– Демонстрируете мне, ничтожному трусу, что и вы рискуете? – спросил Зубарёв.

– Да при чём тут трусость, смелость? – с искренней досадой сказал Житкур. – Кто тут вообще трус‑то, вы, что ли? Вы второй год возитесь с ожившими мёртвыми животными, сидя в одиночестве в каком‑то засекреченном погребе в полупустыне. Не зная, разрешат ли вам вообще отсюда хоть когда‑нибудь уйти живым. Делаете дело. Ничего себе трусость. Где ваша жена, где ваш сын? Охраны над вами никакой, я вам не враг, что бы вы ни думали, воображали. Меня нет, сели в машину, да поехали. Но сидите и делаете. Водкой рот полощете.

– Это я как раз от страха. В том числе и «полощете». Я же вам объяснял: нельзя тут пить. Но хоть как плацебо...

– Нет, – сказал Житкур. – Нет, Леонид Юрьич! Страх у нас с вами иссяк на Гагуле. Я и про себя это знаю, и в вас это наблюдаю. Так что... Пейте смело. Только не рядом с животными. Чтобы не укусили.

– Да не заразны они, Кирилл. Не кино это ваше дурацкое. Как его...

– «Рассвет мертвецов». Мы не знаем точно.

– Да это кино же, фантастика! И ваши разлюбезные Стругацкие ничего такого не написали, а нормальные там у них ожившие мертвецы, пьющие.

– Вот примут там, – Житкур показал на трубку, – решение об институте, выделят средства, приедут сюда учёные и решат, заразные, нет. А мы с вами рисковать не будем. Нас у нас с вами только мы.

Зубарёв снова хмыкнул, подошёл к окну, поскрёб ложкой в миске, облизал её, глядя на стеклянный мир. Бросил ложку в миску, сходил в свою комнату, вернулся с экспедиционным чемоданчиком своим, положил его на стол, плотно уселся подле и принял вид человека в боевой готовности.

– Капитан Житкур... Это... Паслён‑девять!

– Слушаю, товарищ Первый.

– В общем, если что не так будет, то не завидую я нам с вами, – сказал Горбачёв устало‑раздражённо. – Поступили из этой части ещё какие‑то сведения сейчас товарищу Третьему на наше с вами счастье. В общем, по строке... э‑э... двенадцать со страницы...

– Жёлтый лист, строка двенадцать, так точно, – подхватил Житкур.