ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 73

От помощи товарищ Стругацкий отказался, не вполне самому себе отдавая отчёт – почему, и тут же пожалел об этом, и жалел потом всякий раз, после очередной проверки документов переводя дух, навалившись на спасительную трость и ощущая себя марсианским триподом из последней главы.

Сентябрь‑октябрь он чувствовал себя очень сносно, и давление не шалило, и лифты в доме ни разу не ломались, и рука сломанная зажила, но, конечно, после сегодняшнего приключения нагулянному здоровью пришёл капут, капут, совершенный. Амба. Надо было послушаться Крысу[2] и на высочайшее «приглашение» с прибором положить. Вот положить и всё тут. Пусть Олимп идёт к нему сам, если уж Олимпу засвербело... Заболел, мол, старый писатель‑фантаст, отстаньте! Нет. Восстал из кресел. Попёрся. Д‑добрый гражданин... Ну, ладно.

Приключение однако ж есть приключение. На Старой площади, 8 Стругацкий был впервые, и какие‑то общие впечатления сквозь даже по экспоненте растущие нездоровье и раздражение просачивались, оседая на памяти чёткими эмоциональными картинками, запоминаясь, что называется, до востребования. (Как всегда.) Было вокруг безлюдно, бело‑жёлто или ярко‑серо, и везде ватно‑тихо, как в детском саду на Новый год перед приходом детишек. Чёрт знает, никто, конечно, не ожидал, что по этим коридорам будут бесперечь шастать (в окружении самых высокообразованных в стране холуёв и самых смачных в Москве секретуток) портреты с газетных передовиц и стендов ленинских комнат, величественно соударяясь животами и мелодично звеня регалиями, но почти тотальная пустынность огромного административного здания в разгар рабочего дня посредине бешеной столицы наводила изумление поистине ноздрёвской мощности. И да, тихо было, как в Мавзолее. Тихо‑торжественно. Бархатно‑краснознамённо. Церковно‑гробово. Если перед зданием и в холле кое‑какой народ да, ворковал, наличествуя, а перед гардеробом даже и шумел прилично, толпясь, то сразу же за той, самой первой дверью всё как выключилось разом, как вымерло, и словно бы даже гимн заныл виолончелью на пределе слуха, обозначая властвующее здесь нерушимое правило омерты… Или это меня просто в такие места завели, где и дóлжно быть – никому? Где лишь угрюмые внимательные военные тени расставлены в неожиданных местах, готовые в любой момент отдать честь или в упор выстрелить? Но зачем, зачем меня дёрнули? Я‑то тут при чём? Нашли, мать‑перемать, Солженицына... Азимова, мать‑перемать, одесского диссидента... О‑хо‑хонюшки. Ну, ладно. Вступая в пятый круг, и так далее, в общем. Оставь надежду, соль и спички.

…Или они тут исключительно по подземным ходам и по тайным застенным коридорам перемещаются меж статуй и кабинетов? Или (может быть) всё ещё тоньше: так задумано изначально? выполняется исконный план? учинена мефистофельского коварства военная хитрость, образующая дикокаменную сущность архитектурного комплекса ЦК? Ведь любому известно, что мировая революция планируется за городом, на природе, в шалашах, избушках, в крайнем случае на дачах, охраняемых умными немыми овчарками. А вся эта старинная сводчатая паркетная сумрачная (в нутряной сути своей сумрачная, освещения‑то вдоволь, как в хирургии) цитадель предназначена исключительно и только для отвода глаз вероятного противника, и населяют её лишь специальные смертники курьеры, ведьмы секретарши, берсеркеры десантники, да различные боевые часовые механизмы.

Каковых механизмов, действительно, было не меньше, чем бюстов. На каждом этаже по десятку штук, – от трогательных ходиков с цепями до полу в стенной нише до массивных электронных панелей, с высоты полутора баскетболистов цифрами огненными зияющих… как на Бобкином заграничном калькуляторе, всякий раз вызывавшем непроизвольный позыв прикурить от дисплея.

– Да когда ж это кончится? – вопросил Стругацкий, остановившись бездыханно без всякого уже повода и вытирая влажный лоб под влажной шапкой влажным платком. Сил не было никаких.

– Ещё немного, товарищ Стругацкий, – сказал старлей с прорвавшейся просительной ноткой. Старлею хотелось сопровождаемого товарища пришпорить, но это было невозможно: товарищ не волынил, исправно шагал, кряхтел, не жаловался, – трудился честно. И прибыл же к означенному в повестке первому подъезду товарищ с запасом, без пятнадцати одиннадцать, для другого маршрута этого бы хватило. Нет, не придраться к нему. Жалко было его. Но всё же они опаздывали, и опоздание было неизбежным, и к сопровождающему могли быть применены санкции. Загадочно, конечно, почему товарища Стругацкого решили пустить от первого подъезда, а не от четырнадцатого, с переулка, где идти было – один коридор, одна лестница. Но начальству видней, или кто‑то перепутал, что чаще всего одно и то же. В любом случае, недовольство будет изыскано и выражено, а недовольство всегда имеет продолжение, и сопровождающий был раздражён.

Что опаздывает, понимал и Стругацкий. Придётся оправдываться, а оправдания лишь отягощают. И, главное, противно же!.. Бесчисленные циферблаты лезли в глаза, стрелки с цифрами на решительно всех, как сговорившись, скакали далеко уже за одиннадцатью, и ни стреляющие по‑македонски колени, ни паровозная одышка, ни сгущающийся на очках туман не могли уже исказить видение шеренги аггелов‑рядовых с разводящим‑Хароном на огневой, – рядовые томятся, Харон добивает папироску до картонки, и винтовочки выстыли уж в пирамиде на адском расстрельном ветру, а приговорённый, разгильдяй, растяпа, несерьёзный человек, опаздывает, и вот уж опоздал, вышло время, ушли все поезда, выдохся спирт… и, когда он всё‑таки достигает означенного в приговоре места, – там никого из уполномоченных нет, ров под щербатой стеной Дита засыпан, рабочие в телогреечках цедят бетон из тачек поверх ещё шевелящейся породы, столик с делами унесён, окурки расстрельной команды заветрились... и некто с копытцами, нижних гражданских чинов, подъехав лихо на остове козла, равнодушной скороговоркой зачитывает резолюцию на акте исполнения: вам, Стругацкий А Эн, беспартийный, сочувствующий, мужской, да, не привлекался, состоял, любил, ненавидел, жил, приговорено отныне опаздывать всюду вечно, никогда никуда не успевать, и вот вам бог, а вот порог, аминь, рысью арш‑арш!..

Тут вдруг выяснилось, что он всё ещё стоит на месте, превратившемся уже в знакомое место, всё ещё вытирается, всё ещё дышит. Старлей скрипел со всех сторон, с реверберацией. Но пока молчал.

Насколько можно было судить после передыху, место находилось в совершенно другом здании – в административном уроде современной постройки, без никаких приятных сводов, уютных ниш и стен, выдерживающих тараны псов‑рыцарей и ядра французов. Момента перехода из дореволюционных палат Стругацкий не запомнил, никаких кордонов с проверкой документов, никаких обычных галерей или волшебных порталов не припоминал, но – отдышался он, глянул вокруг, и сама архитектура возопила.

– Чёрт знает, что, так, – сказал Стругацкий, складывая и пряча платок, бывший хоть выжимай. – Давайте, товарищ старший лейтенант, ведите уж дальше! Надо же было предупредить, что так далеко, пораньше б явился… Да идите вы впереди, я не убегу никуда.

Старлей, ни слова не сказав, обогнул Стругацкого и рванул, и Стругацкий пошагал следом, крепко держась и за трость, и за перила. Сросшаяся рука немела, но с коленями в сравнение, конечно, не шла. Лестничная клетка была глухой, безоконной, освещалась настенными светильниками, ковровая дорожка под железным нечищеным прутком была как бы не третьего строка службы и пыльноватой вдобавок.

Долго ли коротко ли – поднялись на самый последний этаж, на площадку с вертикальной железной лестницей на чердак. С чердачного люка свисал чудовищный, похожий на медвежий капкан, висячий замок. Простенькие круглые часы над двустворчатой туманного стекла дверью показывали одиннадцать двадцать. Бухало в ушах, но старлей угадал прямо между ударами:

– Пришли, товарищ Стругацкий!

Вот и всё, почему‑то подумал товарищ Стругацкий.

– Приготовьте документы, – сказал старлей. – Чуток опоздали. Прошу!