ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 66

Около двух часов дня он остановился помочиться у поворота к 17-ой площадке23, объектом вожделения самых высоких чинов мировой администрации, за трек к которой официально и платили полмиллиона долларов безоговорочно. Сюда торила часть пути и его самая первая группа, где он был самым младшим. Сюда, и это достоверно, отправляли пожизненников-добровольцев — с обещанием помилования. Тренировали, помнится. Один из них, судя по всему, убил Папашу, добрая память, и Яночку, добрейшая. Фенимор смотрел на вышки охраны в километре от бетонки (сильно разрушенной здесь, давно неухоженной, задолго до Зарницы), на капониры, на ряды проволоки, на машины, стоящие на площадке, и не испытывал никаких трекерских чувств, что ему казалось нечестным. Всё-таки легенда, должно же что-то шевельнуться. Ничего не шевелилось. Были Катёнок и Майка, были годы смертельного пути к ним, освящённые точным знанием реальности воскрешения. И всё. Всё-о.

Около трёх часов он был в семидесяти пяти километрах по прямой от города. Бетонка кончилась шесть километров назад, грунтовка представляла собой блёкло-бурый шрам в полыни, но она была очень хорошо Фенимору знакома, он учился водить капитанского «козлика» именно на ней, всласть нагонявшись от «Девятки» до бетонки и обратно. «Скорая» тянула, не выказывая никаких признаков усталости. Зато у Фенимора болели зад, спина и плечи. Бензина осталось немного, но он решил доехать на остатках и заправиться наново уже там24. Это было проявление нетерпения, то есть — слабости, но он сознательно отпустил вожжи: хоть как-то заземлить бьющий в виски страх пустышки. Он знал, что капитан Житкур не обманывал его, вербуя его подписать контракт, и то, что Вяткин, работавший в Беженске врачом, бездарно корчил из себя незнакомца, тоже имело значение, хотя и выбесило навеки, но страх был. Страх открыть пустой сундук.

По единственной улице снесённой начисто деревеньки25 Фенимор доехал до пирамидки над могилой жертвам белогвардейцев. Он был уже на территории Девятки, и ещё сравнительно недавно был бы отмечен на всех трёх телекамерах системы слежения, которой капитан Житкур целый месяц гордился, пока она «к чёрту не пошла». Также вокруг везде были минные ловушки — для комиссий. После проверки Житкур неукоснительно обходил с картой каждую и сворачивал взрыватели. И сайгаков было жалко, и своих нервов, да и заблудившаяся пусковая установка с пьяным экипажем могла наехать. В известном месте между фундаментами хат Фенимор свернул к лагерю, от которого, как и от села, остались только могилы — зековское кладбище, куда капитан категорически запрещал ходить всем своим трём подчинённым. В бункера ходить не запрещал, купаться на ерик 46–45 не запрещал, бить морду хаму-капитану на «17-ю» поехать не запрещал, а сюда ходить запрещал. «Земляне, — говорил он. — Ядерную бомбу я вам прощу. А туда нельзя. Не делайте из меня капитана Синяя Борода, земляне».

Фенимор обогнул это кладбище с западной стороны, ещё полкилометра по совершенно уже неезженой дороге — и вот он, вал, а за валом проволока в три ряда, кусты, насосная, небольшой ангар и домик. Всё в квадратном периметре пятьдесят на шестьдесят метров.

Ворота были открыты, а возле домика стоял вертолёт, как из американского кино, — стеклянный пузырь на полозьях. У вертолёта стояли двое, в первую секунду показавшиеся Фенимору, рядовому Свержину, прикомандированному к этому самому дворику за колючкой приказом Министра обороны СССР, совершенно нормальными в этом пейзаже, эндемичными ему. Даже их одежда — синие комбинезоны с лямочками и нагрудниками — была естественна здесь, знакома. А во вторую секунду он надавил на педали, перепутав тормоз сначала со сцеплением, потом с газом.

Его заметили, подняли ладошки ко лбам, заслонились от солнышка, всмотрелись, ничуть, по-видимому, явления «скорой помощи» не испугавшись.

Фенимор справился с управлением, соскочил на степь и почти побежал к вертолёту, на ходу устраивая пулемёт половчей. Готов ли ты ко всему? — спросил Бубнилда очень серьёзно. Да, — ответил он. Я с тобой всегда, — сказал Бубнилда.

Пока он шёл к ним, они тоже неслышно обменивались мнениями, прервавшись, когда он остановился перед ними.

Он остановился в двух шагах, исключающих рукопожатие, глядя в упор на капитана, и только на капитана. Капитан сложил голые руки на груди. Он был очень незагорелый. Доктор Вяткин не знал, куда ему девать руки, повторять капитана не хотелось, он же не обезьяна, а доктор, и вообще очень неудобно, по отношению к Вадику он так паршиво себя вёл, что и сам бы себе не подал руки на месте Вадика. Поэтому Вяткин сунул руки в карманы на животе, напустил нижнюю губу и принялся привставать и приспускаться на носках. Это само по себе не помогало, и он решил разрядить обстановку, пошутив. Он промолвил:

— Тут кто-то должен сказать что-то типа «Доктор Стенли, я полагаю?»

— Шеф, — сказал Фенимор капитану Житкуру. — Какого хрена неизвестной природы происходит?

ГЛАВА 13

— Здравия желаю, во-первых, — сказал Житкур. — Это — ты мне говоришь.

— Я вам не подчиняюсь.

— Да ну? — сказал Житкур удивлённо. — А что ты делаешь?

— Я задаю вопрос. Было обещание. И я спрашиваю.

— Друзья, пойдёмте в домик, — сказал доктор Вяткин с радушием и призывно. — Вадик, мы всё равно собирались с товарищем капитаном чай пить. А тут — ты. Прекрасно! Мы даже и надеяться не могли.

— Пошли, выпьем чаю, Свержин, — сказал Житкур. — Нам тоже надо в себя прийти. Ты, конечно, удивил. Удивил. Сонм чувств, сонм чувств. Давай осадим. Тем более, у нашего доктора там пациенты. Мы просто вышли лекарства из вертолёта взять. Помоги, кстати.

— Шеф! — сказал Фенимор, поправляя автомат.

— Оставь ты свой реморализатор, я тебе не профессор Выбегалло, — смутно-понятно сказал Житкур. — А возьми вот эту сумку, а мы с дражайшим доктором потащим этот ящик. В нём виски, нам нужно быть предельно осторожными.

— Шеф.

— Бери сумку, Вадим. Я просто рад тебя видеть.

Фенимор понял, что тоже рад видеть Житкура, но ему нужно было время.

— И я рад видеть Вадима, — торжественно, с преувеличенной искренностью, сказал доктор Вяткин. — Я так виноват перед ним.

— Вы виноваты перед ним по моему приказу, доктор, — заметил Житкур. — И это тоже нам следует обсудить.

Фенимор не выдержал.

— Ну и сука же вы, Игорь Львович! — сказал он доктору.

Вяткин всплеснул руками со своей куриной грацией.

— Вадик! Ну приказ! Я тебя не знаю, и хоть ты тресни! Я уж шефа и так корил, и эдак! Мне же было хуже всех! И ты, пожалуйста, прими мои глубочайшие соболезнования, я так запоздал с ними, но ты поверь…

— А-а-а-а! — закричал Житкур в небо. — Нет мне и в степи покоя, среди фаланг и тарантулов! Доктор, мать вашу! Беритесь за ящик. Уроните — сами будете объясняться с помощником шерифа. Свержин! Бери сумку. И убери свой пулемёт с глаз моих! Всё равно ты сейчас под прицелом, не успеешь и глазом моргнуть.

— Кстати, да! — сказал Вяткин и, обратившись к домику, замахал руками. — No shoot! This his friend! Как будет «старый друг», шеф?

— This is our friend, в данном случае, — сказал с привычной терпеливостью Житкур, — и не «his», а «our», и вы там кучу ещё пропустили. Берите же ящик! Всё равно вы старика не убедите на расстоянии.

— Ну теперь он хотя бы предупреждён. Вадим, а не возьмёшь ли ты ящик, а то у меня руки крюки, а в сумке ничего не бьётся?

Ящик был тяжёлый, картонный, скользкий, наглухо заклеенный скотчем, и в нём булькало. Доктор Вяткин с большой лёгкой сумкой подмышкой указывал им дорогу. Они ввалились в домик, в знакомую гостиную с камином из шамотного кирпича, с разнокалиберными креслами, с круглым раздвижным столом, со старинным советским буфетом, с кондиционером БК-1500 на специально укреплённой тумбочке с ведром для конденсата внутри, с книжной полкой во всю стену, как в баре, с занавесочками в цветочек, с десятком керосиновых ламп и фонарей на полках и под потолком. С электрическим торшером над главным, капитанским креслом. А вот пяти телефонов-селекторов, ранее занимавших целый отдельный стол у окна уже не было. И коврик на дощатом полу был незнакомый. И незнакомо и неправильно пахло табаком. Не так: незнакомо и неправильно разило табачищем.