ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 64

Проехали огромную «Узловую», сплошь заросшую зеленью, так что даже забора было не видно. За автодромом началась собственно степь, когда всё созданное человеком отходит за горизонт, превращаясь в декорации на его смазанной зноем линии.

— Вадим, может, притопить немного? — спросил Весёлой. Он расстегнулся, выставил в окошко локоть, сидел свободно. — Чего уж там? Хотя стой, чего это я… На стыках поломаемся. И-эх, не дают русскому человеку почувствовать быстрой езды!

Дорога была абсолютно пуста, ничем не завешана. Отлично были видны вешки древнего трека, на совесть вколоченные в поросшие травкой щели между плитами, Фенимор помнил, что до поворота к смертельно насыпи, там, где поджидал желающих пересечь насыпь блуждающий труп мотовоза с составом, вешек должно быть немного более трёхсот. Дотуда было на сорока кэмэ, которые приходилось держать Весёламу — сорок минут.

— Серёга, ты кого из наших видал сейчас в «Трубах»? — спросил Фенимор.

— Только Цахеса, он меня ждал у машины, — ответил Весёлой.

— Он ничего не передал?

Весёлой кивнул.

— Передал. Магаданчик пришёл со своими. Трудно было войти на нейтралку, говорит. Как в вату, говорит. Не физически, а морально.

— Морально?

— Он так сказал, то есть Цахес мне так передал. А с Николаичем всё по-прежнему.

— Кончал бы ты его называть Цахесом, — сказал Фенимор. — Зачем скребёшь? Да и просто не по делу.

— Не люблю я его, знаешь же, Вадик.

— Считай, мне неприятно слышать.

Весёлой промолчал.

— А ты так в джинсиках и маечке будешь? — спросил он погодя.

— Не хочу останавливаться. Даже на пять минут. Слушай, а Туранчокс не забыл радио положить в салон?

— Я даже не знал, что он должен был. Он сказал просто: всё положил. Зачем тебе радио? Хотя… Сейчас…

— Вот именно.

— Почему ещё никто вслед за нами не ломится, вот вопрос.

— Не ломится ли? — сказал Фенимор. — Хотел я пошарить по частотам. Одна «17-я площадка» — пятьсот тысяч долларов. Вата не вата, морально не морально, а поллимона баксов. Это один только трек, а есть ещё четыре. Ладно. Давай, вперёд.

Вот и «Обелиск», основной естественный ориентир для треков «Капустин — 21-ая площадка», «Аэродром — Свинчатка — Вега». Настоящий пузатенький Р-1 всё ещё гордо стоял на постаменте в окружении давно не стриженного сквера. Этот сквер был полностью накрыт гитикой «Баня», но на её срезе был вполне безопасный асфальтовый пятачок.

— То есть ты тут служил срочную, — сказал Весёлой. — Ещё до того.

— Не начинай. Всё равно я ничего не скажу заранее.

— Понимаешь, Вадик…

— Не начинай. Сколько можно.

— Епэбэвээр, Вадим! Я с тобой год этот трек провешиваю. А ты не говоришь — что там.

— Два часа — и мы там, — заметил Фенимор. — Ты год терпел.

— А оно работает? То, что там? Если всё в отключке?

— Мы не зря едем, Серёга, — сказал Фенимор, интонацией оканчивая дискуссию. — Ты не заметил, какая сейчас была вешка?

— Триста один.

— Внимательней. Впереди «могила» с химиками. Прямо на дороге. Была занавешана очень жирным «зеркалом».

— Я помню. — Весёлой сбавил скорость, поплелись шагом. — Блин, привязалось всё-таки!.. — сказал он про себя, повиснув над рулём и вглядываясь.

— Что — «привязалось»? — так же спросил Фенимор, так же посунувшись к лобовому стеклу и так же вглядываясь.

— Да это ваше «епэбэвээр»… Да, вижу. Видишь? Кунг. Нет никакого «зеркала».

— Вижу. В тридцати метрах стоп. И гаси двигло.

— Так давай объедем тихонько. В нашей новой манере.

— Нет. Я хочу посмотреть. И заодно переоденусь. И радио гляну. Мы нормально отъехали, и не догонят, и случайно не упрутся.

Сначала он оделся. Импровизированно — оставил комбинезон в тючке, взял лишь жилет, сменил кроссовки на ботинки, с трудом натянув низ узких штанин на берцы. Вооружился, упаковался. Подумал, и всё-таки надел нагрудный рюкзак со стандартом. Невозможно было противиться острому приступу привычки. И сразу почувствовал себя, между прочим, гораздо лучше. Оказывается, всё это время он страдал от того, что не был нормально экипирован. Ещё полминуты он раздумывал, не переодеться ли, всё-таки, на полную, в комбинезон со всеми делами. Но взял себя в руки. Немного хамить на виду у Матушки почему-то казалось уместным. Правильным. О! Возможным, вот так.

«Шестьдесят шестой» стоял на правой полосе бетонки, стоял чуть криво, задом ближе к середине, скрывая левую часть кабины. Было очень тихо, лишь позёвывал ветерок в сонном режиме, не прохладно окатывая лица и руки, а томно и неохотно передвигая с места на место части одной и той же жары.

— Они же орать должны, — сказал Весёлой вполголоса.

— Должны.

— В них же их гранатомёта, говорят, стреляли.

— Стрелять — стреляли. Но в них ли.

Никаких таких следов на кунге не было. Они подошли почти вплотную к задку. Машина была очень пыльная, грязная, цвет почти не проступал сквозь пылевую буро-белесую корку. Даже номера было не видно. Окошки были слепые.

— Дверь пассажирская открыта, — сказал Фенимор.

Они разом остановились. Весёлой поглядывал на Фенимора, как будто у ведущего был опыт исследования вынырнувшей из «могилы» машины с людьми. Ни у кого в мире не было такого опыта. И чуйка молчала. Фенимор чувствовал себя обычным человеком в обычных обстоятельствах. Это было очень древнее, забытое чувство, и вдруг Фенимор понял, что оно ему решительно не нравится. Ему не нравилось, что Зона выключилась. И ему не нравилось, что он тоже выключился. И адреналин тут был ни при чём, всё в порядке было с адреналином, и у самого Фенимора, и Весёлой мелко царапал ногтем указательного пальца по крышке ствольной коробки, в чём выражался у него нервный подъём.

— Справа, слева? — спросил он.

— Нет, не расходимся. Вместе — слева.

Они сдвинулись боком на левую полосу и мелкими шажками пошли по самой кромке бетонной плиты. Фенимор понемногу выдвинулся вперёд, Весёлой пропустил один шаг и пристроился ему в затылок. Фенимор выглянул из-за угла кунга и сразу увидел человека, сидящего на подножке со стороны водителя.

То есть сначала он увидел «ёлочкой» стоящий на бетоне офицерский бурнус, резиновый комок ОЗК поодаль, потом ноги в громадных американских зимних ботинках старого образца… Человек в пэ-ша с майорскими полевыми погонами сидел на подножке в позе спящего кучера. На белых, белее снега, волосах его блестели капли пота. У ног лежал автомат без магазина. Кобуры видно не было, но руки были пустые. Свисали между колен.

Фенимор нащупал предохранитель и шагнул вперёд, готовый ко всему.

— Эй, майор! — негромко и спокойно позвал он, закончив этот шаг.

Человек не вскинулся, не дёрнулся. Просто медленно, не поднимая головы, повернул к Фенимору лицо, посмотрел одним глазом, кто там его зовёт.

— Спасатели? — спросил он сипло. — Задолбался ждать. Майор Алёшичев. Сколько лет прошло, десять?

Фенимор облизнул губы. Весёлой дышал у него за ухом.

— Пять лет, — сказал Фенимор.

Майор кивнул — свесил голову. Пошаркал ботинком, пытаясь пнуть камешек.

— Машину не вожу, — сказал он наконец. — Не умею. Да и плохо чувствую себя. Личный состав группы цел, но не в себе. Не-а-дек-ва-тен. Прошу помощи. Водички дайте, ребята, наша вся протухла, воняет. Отрава. И еда вся протухла.

Фенимор, приближаясь к нему, достал воду. Майор с трудом выпрямился, стукнулся затылком о дверцу. Пэ-ша его было насквозь мокрым от пота. У него не получалось поднять рук, Фенимор отвинтил крышечку и стал поить его из бутылки. Майор набрал воды в рот, отстранился, прикрыл веки, благодаря. Понемножку проглотил.

— Нельзя много. Я сам с Узбекистана прикомандирован, знаю. Пять лет, мамочки родные. Про семьи наши не знаете?

Фенимор покачал головой. Голос к майору вернулся — у него был, оказывается, внятный такой басок.

— Хотя потею, видите? Значит, воды хватает. У меня один солдат пропал, шёл в авангарде. Не помню фамилию. Если что со мной — передайте.