ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 31

— Сука! — сказал Мавр, пытаясь обрести опору, но толстый Лазарев, хоть и лежал мёртво, весь под ним проминался, как подушка, и ещё мешал автомат в руках.

Доктор Вяткин перестал шаркать ногами.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Убью, паскуда! — сказал Мавр, пытаясь прицелиться.

Доктор Вяткин поставил чемоданчик, из бокового кармана вытащил, придерживая полу, пистолет, посмотрел, где там предохранитель, выстрелил. Стрелял доктор дурно. Он хотел только ранить человека с автоматом, например, в плечо, чтобы сейчас обезвредить, оказать помощь, а потом, например, завтра, всё прояснить. Но он попал Мавру в сердце.

Мавр вытянулся в струнку и окостенел поверх Лазарева. АК-47 упал на пол вбок с совершенно костяным стуком.

Доктор проверил у него пульс и, вздыхая, оттащил труп от Лазарева. Лазарев был жив. У него даже был хороший пульс. Доктор опустился перед ним на колени и поднял очки на лоб. Сломаны рёбра, видимо, есть вероятность внутренних повреждений в районе брюшины… что-то совсем неприятное с челюстью, а вот зрачки хорошие… нокаут, но без сотрясения. Господи ты боже мой, как же Вяткину хотелось оказаться у себя дома, если уж не в Челябинске — нет, надежду на это он давно оставил — то хотя бы в больничной квартирке, на замечательном диване. Пять лет уже он жил этой странной, интересной, но дико утомительной жизнью. Суета приемлема только тогда, когда она — суета вокруг дивана, подумал Вяткин. Под торшером. В крайнем случае до кухни, не дальше. А у меня суета сует. Всяческая, сплошная суета. Все эти безголовые зомби, все эти летающие кубики, все эти дурацкие посиделки на веранде плавающего домика, все эти Зарницы и пропавшие без вести детишки… А последний год и поговорить не с кем, шеф как сквозь землю провалился, крутись один, как будто так и договаривались… Мочки ушей розовеют после нажатия… Но суета сегодня — это уже совсем слишком какая суета. Суета чрезмерная. Взял и убил человека. Вот спасибо вам за такую вашу заботу… Нет, не рискну я старика даже трогать, вполне могло ему при ударе шею повредить, подумал Вяткин. Он сходил за чемоданчиком. Волшебная штука этот шейный бандаж американский. Не только для врачей, но и для пациентов сделано… Так, осторожно, голубчик… Вяткин застегнул «липучку», перевернул Лазарева с боку на спину. Переносить его на кушетку он не рискнул бы, даже если бы сумел сделать это в одиночку. Так, телефон.

Трубка лежала на столе. Вяткин сел за стол, приложил трубку к уху. Там, вроде бы, дышали.

— Алло, — сказал доктор.

— Кто это? — осторожно спросил вроде бы знакомый голос.

Вяткин автоматически взял со стола ручку без стержня и стал её рассматривать, поднеся к носу.

— А вам кого нужно? — спросил он. — Это доктор Вяткин. А, ч-ч…

Опять сначала говорю, потом думаю, подумал он. До тридцати дожил, ума не нажил.

— А это кто? — спросил доктор.

— Доктор, это Петрович, бармен. Мы с вами знакомы.

— Да-да-да, припоминаю! — сказал Вяткин. — Вы что-то хотели, товарищ Петрович?

— Что там у вас случилось, доктор? — спросил Петрович терпеливо.

— Вы знаете, я не знаю наверное. На Лазарева напал какой-то смаглер по виду, ударил его, и тут я вошёл.

— Я слышал выстрел, — терпеливо сказал Петрович.

— Видите ли, мне пришлось… У меня с собой было оружие.

— Толь Толич жив? — спросил Петрович.

— А, да-да. Да-да-да. Он без сознания, и нужно, конечно, в больницу его срочно… Я что звоню-то! — спохватился доктор. — Мне нужно вызвать «скорую», а телефон занят. Давайте мы сейчас прервёмся, вы не возражаете?

— А вы сами как?

Доктор пожал плечами.

— Доктор?

— Ах, да. Да нет, всё нормально. Убил человека. Я очень плохо стреляю, вы поймите.

— Вешайте трубку, доктор — сказал Петрович. — Лечите Лазарева. Пожалуйста.

— Спасибо, — сказал Вяткин, — до свиданья, товарищ Петрович. Я кладу.

И он деликатно нажал на рычаг.

Вызывая свою машину (шофёр уже давно спал, и фельдшер спал, а дежурная медсестра в травме была подшафе и глупо хихикала, пока Вяткин втолковывал, что от неё требуется), он рассматривал рисованных человечков на полях измятой газеты, не понимая, почему они выглядят нерезко и неудобно. Убедившись, что машина сейчас будет, и что она будет именно там, где нужно, Вяткин оставил телефон, опустив очки на нос, ещё раз проверил пульс и реакцию зрачка у Лазарева, потом попил воды из графина и с сожалением ещё раз осмотрел нападавшего — да, труп, ничего нельзя сделать. Наповал. Убитый был доктору незнаком, разве что встречались в городе, город маленький… Отвратительно всё-таки пахнет пороховой дым, такая кислятина какая-то, тухлая и с перцем. Странно, убитый одет, как для выхода — ОЗК, всё остальное… А это на нём — кровь! Весь бок куртки в крови, присохшая, но свежая… Странно. Ну, ничего. Сколько теперь писанины… допросов… Ох ты, тох ты, уже приехали! Вот это мы работаем!

В помещение ввалились фельдшер Андрей с санитаром Альгисом. Альгис, литовец, срочник, каким-то невероятным чудом застрявший в Советской Армии, не демобилизованный ни по политическим причинам, ни по окончанию срока службы, местная знаменитость, объект специальных трёхсторонних переговоров между Москвой, Вильнюсом и Вашингтоном, тащил подмышкой носилки и с порога спросил: «А чем это так воняет, доктор?» — «Чем-чем, — сказал Вяткин, здороваясь с ним за руку. — Стрельбой и воняет». — «Ого-го, — сказал Андрей, наклоняясь над телами. — Это же дядя Толя! А это Мавр! Кто это их, доктор?» — «Дядю Толю он, а его — я, — сказал Вяткин. — Я промахнулся. Давайте, ребятки, берём дядю Толю. Боюсь, как бы не порвало ему брюшину. Видишь, кровоизлияние… Осторожно!» — «Хоть топор вешай, — сказал Альгис, помогая переложить Лазарева с пола на носилки. — Так у вас говорят, оккупантов». — «Сам ты оккупант, — сказал Андрей. — Нашёл оккупантов, меня да доктора…» — «Я иносказательно, — серьёзно сказал Альгис, закуривая, — о присутствующих не говорят. Так у вас говорят».

Андрей и Альгис вынесли носилки во двор и доктор, спотыкаясь, вышел следом. Из «буханки» выскочил навстречу помочь шофёр. Лазарева всунули в машину, доктор полез было в кабину, но тут же опомнился и сбегал в вагончик управления за чемоданчиком, поискал и не нашёл ключ от двери, плотно закрыл её.

Машина с доктором, командой и раненым укатила по направлению к больнице. Стало очень тихо в переулке. Вокруг управления милиции было много подобных ему, управлению, строений. Это был целый переулок из вагончиков: милиция, опорный пункт, жилконтора Северного посёлка, склад оргтехники, две прокатных конторы, техническая библиотека и составленный из пяти вагончиков архив исполкома Беженска. Но кроме Лазарева на рабочем месте никто не жил. Поэтому начала пожара в управлении милиции заметить было некому. Когда приехала первая «пожарка», вагончик сгорел уже дотла. Упав на обогреватель, Лазарев выдрал из стены розетку с вилкой, ну и заискрило под обоями, а отличить запах горящей проводки от запаха пороха доктор и его помощники не сумели. Облепленный плавленой резиной труп Мавра, когда с него стащили лист жестяной обивки вагончика, нерадостно скалился белыми зубами на покрытом сажей черепе. На беженском кладбище его могила обозначена номером 9.

Когда Вяткин неделей позже навещал Лазарева в палате, старый старший лейтенант целовал его в щёки, царапая нос об очки доктора, благодарил за спасение, но в конце концов не удержался, чтобы не попенять за пожар. Можно ведь было выключить обогреватель. Ну должна же быть голова на плечах. Ах, доктор, доктор, милейший доктор. Ну ё-моё, ну как прямо дитё вы малое. Все документы сгорели, джинсы новые сгорели, не успел поносить, и то, зачем Мавр приходил — тоже сгорело. Считайте карта острова сокровищ пропала, за меньшее он бы не обнаглел так. Он же меня знал, я же его сажал. Ах вы доктор, доктор.

Сводного брата Лёвы Чикашина Серёгу «Набиса» Матвеева Лазарев потом искал довольно долго. Хотел рассказать, как оно так вышло, что отец Набиса одно время сошёлся с Марьей Чикашиной, как удалось замять скандал, как мать Набиса Елена разбила фаянсовый кувшин на голове изменщика. Как порешили раз и навсегда никому и ничего.