ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 26

Было около пяти часов пополудни по любой шкале объективности, что его, что Мавра, что кого хочешь.

Два часа в позе «скрючившись» — для трекера не деньги. Но столько вдруг не понадобилось. Буквально через три минуты, слева, в трёхстах трёх метрах от Набиса, под сломанными, но живыми деревьями у КПП автобата, то есть в нижней части улицы Кирова, возникли две фигурки.

Набис замер ещё больше, чем был. Трекеры поднимались по Кирова к пожарке быстро, уверенно, и уже через минуту Набис опознал обоих наверное. Да, это были Мавр и Платонихин, причём, что замечательно, Мавр шёл в паре бампером. Двигался он очень свободно, шагал, пусть и не широко, но безбоязненно, да ещё и крутил на большом пальце «риску». Только что не поплёвывал.

Итак, Набис не ошибся, если исключить предположение, что Мавр выскочит из бара сразу же за «шишигой» Харона с Блинчуком на борту, и успеет пройти Кирова до появления здесь Набиса. Нет, не сразу он выскочил (либо на «Бродвее» задержался). Прийти раньше — значит не опоздать, похвалил себя Набис. Так что — ни на грамм я не ошибся, по результату, объективно. Стрелять или нет? Набис прикрыл глаза, сквозь щёлки век фокусируя прямой взгляд на сохранившейся кое-где на заборе автобата колючке, следя за идущими периферией зрения. Нельзя трекеров высматривать прямо, впериваться, глазеть. Если даже Мавр, на эти штуки слеповатый, не почует, то Гриня Платонихин, хоть и глупый бедолага, в смысле человеческой наблюдательности делан не пальцем. Да и вообще… В гандбол хорошо играл… подъём переворотом… (В школе.) Но был он гога — платил за небитое рыльце, отмахнуться — ссал. Лебезил, с сигаретами первый лез… Не дрогнет рука, в общем, Гриню на бис кончая. А Мавра тем более не жаль.

Мавр и Гриня прошли Кирова почти всю по проезжей части, один раз лишь — на траверсе второй сторожевой вышки — свернули на газон к забору, что-то незначительное обойдя. Поравнялись с Набисом. И остановились, так, что Платонихин был Набису за косой бетонной плитой ещё виден, а Мавр уже нет. Соскочил с прицела. В осенней тишине пустого города за двадцать метров Набис услышал, не разобрав слов, как Мавр что-то тихо приказал Грине, и увидел Гринино ответное согласное пожатие плечами и подтверждающий кивок. Опять показался Мавр, что-то прячущий в рюкзак на животе. Предохранитель снят, ход спуска выбран. Но Набис не выстрелил.

Мавр и Гриня сошли с проезжей части на газон, перешли газон, Гриня вытащил из своего рюкзака свёрнутую простыню, бросил её на тротуар, тщательно вытер ноги, вытер ноги и Мавр, и Гриня поднял и перебросил тряпку за забор, через порванную колючку. Мавр мотнул головой, командуя ход вперёд, и они разом вошли в мёртвую от Набиса зону. На несколько миллиметров сдвинувшись, Набис успел заметить, что они не на бульвар Космонавтов они двинулись, а сразу же свернули за угол забора налево, на тротуар.

Но там ведь, кроме непроходимого «Сквозняка» только «трамплин» в одиннадцатом «подъёме переворотом», «трамплин», выбрасывающий на убийственную верхнюю часть Толбухина!

Вот почему я не выстрелил, понял Набис.

Он отпустил спуск, затворил предохранитель и вскочил, грюкнув стволом по бетону, и даже не выругался из-за этого. У него всё мешалось в голове. Если Мавр провесил невесомость Толбухина!.. Это госпиталь, пацаны. Это сокровищница. Это Индиана Джонс и храм судьбы, так его и эдак. Фенимор просто удавится. Да и кто бы не удавился? Сам Петрович бы удавился, Гена-Гений бы удавился. Но как же Мавр там страхуется? На чём? Не к чему же привязаться, там же невесомость на весь квартал! Я должен это увидеть, сказал Набис.

Быстро решаем. Быстро. Да что тут решать?! Нечего решать. Он длинным шагом пробежал палисадник и автостоянку к дороге, пересёк ещё тёплую Кирова и осторожно выглянул из-за забора.

Как он ни спешил, но они были уже примерно у южного угла, в ста пятидесяти метрах, переходили перекрёсток. Слева от них начинался двадцатый квартал: сквер с Р-1 на постаменте и музеем ГКЦП в глубине сквера. Ещё метров пятьдесят по курсу, и — «Сквозняк», плавно проваливающийся в «Заячью губу». Злая, непроходимая гитика. Тупик, если бампером не открыть. Разумеется, Мавр туда не целил. Ровно напротив ракеты, на перекрёстке 9-го мая и Ватутина, выпираясь дальним концом на бульвар аж до центральной аллеи, висела невысоко невидимая воздушная труба «подъёма переворотом». Два человеческих роста, примерно шагов десять длинной, а в конце этой трубы — «трамплин» с нестандартно узким горлом, высоким порогом. Сюда-то, к этой системе, в общем, самой по себе неопасной, Мавр с Гриней и торили.

Да, Мавр провесил госпиталь через одиннадцатый «подъём» по Толбухина…

«Подъём переворотом номер одиннадцать» открыла и нарисовала тысячу лет назад, то есть аж прошлым летом, спасательная группа капитана Негуляева. А «трамплин» в ней активировал некий гражданский спец, пожилой дяхан, приданный негуляевской группе по штату в качестве учёного. Дяхан и был, собственно, учёный, был он то ли климатолог, то ли метеоролог он был, а то ли вообще физик был он, профессор, — одним словом, короче, спец. Имеет значение, что у спеца с собой имелся, кроме естественных, положенных каждому гражданскому участнику по выходной ведомости ракетницы с ракетами, мегафон. (Так что в прозвище «Матюгальник», присвоенному дяхану посмертно, не вложено было людьми ни грана и ни моли неуважения — только констатация благодарным человечеством факта). Ладно; хорошо: шли по заданию. Почуяли мощность впереди, ощутили токи, остановились. Не знаю, кто у них был бампером. Постояли, подумали, рассмотрелись, не торопясь, веером «порисковали», подтвердили гитику. Провесили её окрест, отождествили. «Подъём переворотом», живущий, видимо, на трёх мощнейших «семьдесят седьмых», превратившихся в таковые из цилиндрических урн, случайно скопившихся в этом месте в группу. (Эти железные урны наставили на бульваре незадолго до Зарницы, переворачивающиеся на железных рамках обрезки труб миллиметров трёхсот-четырёхсот в диаметре; до них город украшали чудовищные сооружения из железобетона, похожие на облупленные с тупых концов и выеденные яйца в подставках.) Ладно, хорошо. Нанесли гитику (буквой Гамма с предстоящей двойкой (двойная система) трижды подчёркнутыми (на трёх артефактах) со знаком вопроса (требует подтверждения)) на маршрутную «генштабку», расставили со стороны прихода вешки. Тут дяхан по собственному почину вызвался подойти и обозначить жерло. Подошёл, посыпал в воздухе толчёным мелом из пакетика. Мел прилип, вращение внешнего вихря окрасило жерло во всей красе. Труба оказалась знатной, здоровенной, под осевым стволом в ней можно было стоять не пригибаясь, макушкой не достать. Висела труба «подъёма» очень низко, пара дециметров от почв и асфальта. Ладно, хорошо, можно было обходить гитику и продолжать маршрут («Сквозняк» был ещё не открыт). Но тут дяхан вдруг просто шагнул в трубу, не слушая негуляевские вопли диким шёпотом вослед. Приступочкой пройдя её (с почти стовосьмидесятиградусным по вектору гравитации у противоположного края переворотом), дяхан обсыпал мелом и порог, замыкающий «подъёмы» с противоположной стороны, крикнул, что «трамплин» рабочий, и, и «прощайте» не сказав, нырнул учёной своей головушкой вперёд в никуда. Только зад его и видели. Никто и не дёрнулся, только хором блякнули. Налицо было самоубийство, но устав и человеческий понт требовали ждать. Ожидание, разумеется, было безнадёжным. Негуляев дал ожиданию час настояться, потом велел своим табанить, какой уж теперь маршрут, с похоронкой в составе. Обозначили «трамплин» ещё и именной вешкой, и отступили — примерно так, как пришёл сюда сегодня Набис, мимо пожарки и по срезке к Простоквашино. И только уже в комендатуре, сдавая отчёты, узнали, что, оказывается, пройдя «трамплин» Матюгальник мало что не погиб сразу, а успел ещё и дать о себе знать. Посредством голосового одностороннего контакта в матюгальник. Время сверяли специально — другая группа, по совершено другому заданию шедшая по Первомайской к городской поликлинике (там примерно, где гулял нынче утром под телекамерами Блинчука Папаша) на границе Комсомольского парка услышала усиленный мегафоном голос именно в минуту прыжка самоубийцы в «трамплин». По прямой, через парк и госпиталь, от Первомайской до Толбухина семьсот двадцать метров, но так сложились обстоятельства и воздушные зеркала в тот день, что слышно дяхана было отлично. «Я над улицей Толбухина! — чётко и спокойно говорил в мегафон он. — Вижу таблички на домах, ближайший адрес Толбухина два! Нахожусь в состоянии невесомости! Я примерно на уровне четвёртого этажа над дорогой! Опереться не на что! Вижу полностью территорию госпиталя! Сообщите командованию и капитану Негуляеву! «Трамплин» с перекрёстка Ватутина — 9-го мая выбрасывает в точку на уровне четвёртых этажей над улицей Толбухина! Наблюдаю под собой сухие места, наблюдаю признаки тяжёлых мест, наблюдаю танк бортовой номер 302, застрявший дулом в окне пятого этажа дома номер четыре! Наблюдаю на танке флажок спасательной службы!.. Меня поднимает над крышами! Отбрасываю снаряжение, пытаюсь спуститься! Повторяю, «трамплин» с перекрёстка Ватутина выбрасывает на Толбухина, на уровне четвёртых этажей! А-а-а-а-а!» Выплыл дяхан из невесомости и сверзился, и гадать нечего. Может с земным ускорением сверзился, может с ускорением неизвестной природы, в сухую тень разбившись… Ладно, хорошо. Дали ему какую-то настоящую боевую медаль, между прочим. С большой научной пенсией жене купно. И правильно, решило общество. Хотя и самоубийство это было, конечно. Учёные срывались гораздо чаще, чем нормальные люди.