ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 132

Никаких часов.

Погода над Зоной на Земле стояла третью неделю одинаковая, ни единого дождичка, жара – 35 в тени, так что метеолокали снивелировались, резких движений не ожидалось. По всему пройденному впервые в истории треку в степи ни единой «времянки» не встретилось им также. Были «тяжести», был метановый карман, была довольно сложная «королева дорог», «двадцатый номер» и вроде бы был «троллейбус», но то ли разряженный, то ли недоразвитый[102]. Ништяков было по новому треку немного, что и понятно, степь есть степь. Да и не искала группа ништяков.

Бродвей тянулся, как сказано, параллельно ходу в двухстах метрах справа через бугристый пустырь. Заметили вдруг, что по Бродвею кто‑то из непримиримых одиноких отважно тащится, горбясь, в обратную сторону, к «Двум Трубам». Джаляп, поборник правил, попытался зорко разглядеть негодяя[103], кто он там, чтобы, если Матушка позволит с выхода живым вернуться, предъявить гаду, но за двести метров, да без запрещённой оптики, – сами понимаете, и в коня сеном не попасть, так что Беда с ним, с путешественником. Пренебрегли. Не кричать же через весь пустырь, через тяжёлое место, как раз посерёд пустыря, развалившееся.

Сорока метрами позже прошли известную обвешенную «залапу» со старыми трупами Невельского и Побратима внутри. Здесь почти соприкоснулись со знакомыми местами. Приостанавливаясь на траверзе павших, крестились прилично[104]. На Побратиме, узнаваемом по жёлтой хоккейной каске, сверху, на спине, сидела, вцепившись корнями в закостеневшие складки брезентовой накидки, крупная стеклянная бессмысленная слепая тварь – мешанина бутылочного стекла и обрывков сетки‑рабицы, беспорядочно простреленная живыми цветущими побегами терескена. «Нет!» – сказал Гений, и Джаляп, уже прицелившийся из «сорок седьмого», и Полуяров из ТТ, одновременно расслабились и включили предохранители обратно.

Невельской и Побратим когда‑то шли куда‑то в степь, почти прямым углом от Бродвея, успев провесить через пустырь безопасный отнорок в четыре вешки (из пластмассовых половых щёток). Шли в связке, потому и погибли оба, и Побратим наверняка успел понять, что всё.

Могильная «залапа» на карте Гения отмечалась крупной птичкой, десятью метрами далее он был намерен спускаться в ерик, и там уже по ходу дела соображать, куда[105]. Правый берег перекрывала известная всем «прокруста‑63», сворачивать к городу Гений не хотел. Нужно было «рискнуть»[106].

Гений, остановив группу и оставив сумку с вешками хранить место, прошёл мимо Полуярова и встал за спиной Джаляпа, шумно нюхающего воздух. Джаляп вопросительно повернул ухо, Гений сказал «давай», Джаляп выбрал лёгкую свежую шёлковую «риску» и, «джаляпнув» сквозь зубы, очень хорошо пустил её навесом в овраг. От берега до берега было метров двенадцать, три метра глубина, крутые откосы, камыш с проплешинами. «Риска» прошла хорошо, канула в камыше, стукнув о сухое в середине оврага.

Ждали. Ни ветерка, ни ветерочка, льёт потоком патоку солнце. Около одиннадцати по внутреннему чувству и по плотности городской розоватой дымки, неопределяемым никакими приборами аномальным летним испарением от асфальта. Ждали. «Ещё одну», – приказал Гений. Вторая «риска» ушла точно за первой, даже звонкий щелчок от попадания гайки в гайку все услышали. Ждали. «Долго стоим!» – хотелось сказать всем.

Можно, можно было не рисковать, пройти между Невельско‑Побратимовским «залапом» и «прокрустой», там было провешено в обе стороны, когда пытались трупы неудачливых ходил из ловушки вынуть. Метра три там было в самой узости, целый бульвар. «Оригинальничаешь, Гена!» – вертелось на языке у Джаляпа. Было, было что‑то, на том берегу ерика, метрах в пятнадцати, было. Джаляп не хотел «рисковать» через ерик на ту сторону и сам, и Гений его не заставлял, тоже чуял что‑то непонятно‑явное, что даже «риской» издали беспокоить не стоит... А в сухом овраге, ниже горизонта, между неудобных откосов выше головы в камыше идти было ну просто откровенно страшно. Сворачивать направо надо было, к городу.

– Там сидит что‑то, Гена, – сказал Джаляп с чувством.

– Да, – сказал Гений. – Сидит. Не вижу опорных, но что‑то там сидит, и прямо на берегу. Широкое.

– Ну, может быть и не злое. Орёл – решка, – сказал Джаляп. – Давай кенгурнём, чего. Я и кенгурну. Хотя бы на склон выйду. Матушка милостива.

Гений молчал.

– Вправо же можно, – сказал издалека Баталов. Гений мельком оглянулся: лейтенант стоял спиной, прилежно закрывал группу, держа на прицеле побратимовского наездничка.

– Можно лейтенантскую лейтенантиху, – громко сказал Джаляп. (Всякое скурмачьё будет тут ещё.)

Вот с этого момента начиная трое свидетелей помнили и не помнили совершенно разное.

– Не хотелось бы попасть на станцию, – вроде бы сказал Гений. Он говорил тихо, слышал его лишь Джаляп. – А если свернём сейчас на отнорок – придётся.

– А что станция, станция она и есть станция. Ну да, четыреста мэ до вагондепо, шестьсот до станции, и снова по «тридцать второму» треку к ерику обратно, мимо «Бетонки». Хожено‑перехожено, только что не езжено. Минус полтора часа, зато джаляпных. Нет?

– Я там никогда не хожу, Артур, – соврал Гений.

– Почему? А как же ты – «Пять Углов», «85‑й километр», и вообще? Ты же оттуда не вылезаешь.

– Кривой дорогой ближе. Это я со старых кварталов хожу.

– А что так несуразно‑то, извини? Личное что‑то, что ли? – спросил Джаляп, обернувшись и глядя на Гения в упор.

– Личное? Да, личное... Неважно... Да нет, смысла нет. Нельзя удаляться от ерика, во влажном коридоре надо идти... Короче, перебираемся на тот берег здесь. Ничего там страшного нет, Джаляп. Запомни это.

Дальше Гений поступил ровно наоборот. Он хлопнул Джаляпа дружески по плечу, развернул его, легонько направляя, лицом к городу, показал ладонью направление «прямо» в проход между «прокрустой» и «залапой», и ещё подтолкнул в спину. Без малейшего удивления Джаляп зашагал прочь от ерика к первой виднеющейся в буграх и мусорных травах пустыря вешке спасателей, уже почти современной. С этого момента ничего про Гения он не помнил, а предельно точно сказать – никогда не знал его.

Гений дважды цыкнул зубом, отдавая следующему ведомому приказ «пшёл», и Полуяров подчинился. Миновав Гения, он тоже перестал о нём знать. Джаляп вёл группу, а Полуяров удивлялся энтузиазму этого рейтингового смаглера, кенгурящего всё утро, как простой турист.

Гений вернулся на шесть шагов назад и занял своё место в веренице. Сумка с вешками была лёгкой, катилась легко, легко бралась и на вес, когда мешали ей катиться бурьян с чертополохом. Ему уже хотелось её оставить, бросить, но он сдерживался, потому что живым она была нужна.

Впрочем, он понимал, что и сам он жив, просто жив по‑другому, и попить он был не прочь, но пить группе было ещё рано, а вот шоколадку сжевать вполне можно и хочется. Никаких сюрпризов на «спасательном» отнорке не было, Джаляп рулил уверенно, уверенно шёл Полуяров, кантуя свою ношу без малейших усилий, здоровый парень, Баталов позади тоже никаких беспокойств у Гения не вызывал.

Вагондепо быстро приближалось. На стоянке перед ним стояли на широком языке поза‑поза‑позапрошлогоднего грязного снега пять автомашин, выровненных по росту гитикой «сажень с косой», у стоящей на правом фланге почти целой «буханки», с чуть примятой крышей всё так же горели фары, водительская дверца была распахнута, а в затвердевшем снегу под ней оставались последние следы валенок того голого до пояса человека, обернувшегося в 88 году на оклик Гены Генагульчина и тут же испарившегося. Вот тут я выскочил из‑за угла, увидел этого парня в ватных штанах и узких валенках, ковыряющего в замке водительской дверцы ключом, я крикнул «Эй, что происходит?!», а он рванул дверцу, обернулся ко мне и исчез. Дверца ещё качнулась, когда он её выпустил, исчезнув... И тут же включилась «сажень», саданула по машинам наискось, сминая железо, так что дальний от меня «пирожок» защитного цвета превратился в лепёшку, весело подскочили освободившиеся левые колёса и покатились, и одно застряло в снегу, мы только что мимо него прошли.