300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 51

Унтер пробежал глазами бумагу, затем наклонился к окну.

Из салона дохнуло церковным вином, мокрой шинелью, бензином, немецким гауптманом и таким моральным разложением, что фельджандарм невольно отшатнулся.

С заднего сиденья гауптман в этот момент очень кстати всхрапнул. Или хрюкнул. Возможны были и другие звуки, но Лёха решил не уточнять: для немецкой служебной иерархии всё подходило идеально.

Фельджандарм разразился длинной тирадой, из которой Лёха понял только интонацию. Интонация сообщала, что кто-то нажрался, кто-то везёт нажравшегося, а честному унтеру опять приходится стоять под дождём и нюхать последствия высокой административной работы.

Лёха мрачно кивнул, дёрнул бумагу обратно и, кивнув головой назад, вложил в голос всё презрение к начальству, бросил:

— Ферфлюхте швайн!

Проклятые свиньи в очередной раз сработали быстро и без колебаний. Фельджандарм сначала фыркнул, а затем неожиданно заржал. Второй немец у шлагбаума тоже заржал, хотя ничего не слышал, но начальство смеялось — значит, было положено.

Унтер махнул рукой:

— Шнель!

Лёха тронулся с места медленно, достойно, не забыв мотнуть подбородком жанджармам, как это, по его мнению, делали люди, получившие право портить жизнь Франции на казённом бензине.

Только за поворотом он позволил себе выдохнуть.

— Вот что значит, — сказал он тихо, — правильно выбранный аромат власти.

Не будем утомлять читателя подробностями ночного ориентирования одного авиатора по французским просёлкам, тем более что сам авиатор к тому времени уже ненавидел карту, сельское хозяйство и людей, уверенно рисующих крестик там, где в жизни есть только грязь, кусты и подозрительные канавы.

К позднему вечеру Лёха всё-таки нашёл поле. Рядом текла речка, как и было на картинке. Из объяснений кюре следовало, что прилетит самолёт на колёсах, а не летающий тазик с крыльями, заблудившийся в сельском хозяйстве. «Опель» он загнал в кусты, немцев аккуратно спеленал и уложил рядом с видом багажа, испорченного военной службой. Потом исходил поле ногами вдоль и поперёк, провалился в пару ям, облаял темноту и пришёл к выводу, что самолёт сюда сесть сможет. При изрядной смелости пилота, нереальном везении и полном отсутствии претензий к качеству покрытия.

С фонарями выходило сложнее. Требовались три огня: один у начала посадочной площадки, второй в пятистах шагах выше по ветру, третий — в ста пятидесяти шагах влево, чтобы вся эта затея изображала перевёрнутую букву «L», а не безымянную могилу английской авиации.

Фонари Лёха расставил, прикрыл тряпками и вернулся к первому. Потом посмотрел на расстояние до второго, на темноту, на ракетницу, на связанных немцев и понял, что британская служба спасения только что изобрела новый вид спорта.

«Ночной бег идиота с ракетницей».

Он последовательно перебрал в уме всё, что могло летать, садиться ночью в поле и после этого ещё иметь наглость взлететь обратно. Получалось не густо. Скорее всего, решил Лёха, должна была прийти родная флотская «авоська», особенно если навигатор по совместительству выполняет обязанности стрелка и грузчика.

Куда девать немцев, оставалось не вполне ясно.

«Херня, — оптимистично решил наш герой. — Вместо бомб под крылья привяжем. Если что, то и отбомбимся.».

На этой бодрой мысли он пинками переместил связанных фрицев ко второму фонарю и культурно уложил в траву — компактно, хозяйственно и почти с заботой.

Лёха дремал у первого фонаря в полглаза. Вторым полуглазом он сторожил Францию, немцев, ракетницу и собственную возможность не умереть от усталости до рассвета. Пару раз, чтобы не уснуть окончательно, он с ненавистью поднимался, трусил до второго фонаря проверять подопечных. Подопечные культурно лежали в траве, глухо мычали на Лёхины пинки, и в целом подтверждали, что немецкая администрация при правильной укладке занимает удивительно мало места.

Часа к трём ночи последние дни всё-таки предъявили счёт. Госпиталь, море, побег, велосипед, кюре, канделябр, «Опель», жандармы сложились в одну убедительную усталость. Лёху сморило.

Проснулся он от звенящего хриплого звука прямо над головой.

Лёха вскочил, схватил ракетницу и несколько секунд стоял в мокрой траве, пытаясь понять, что именно летает над ним в темноте. Звук был странный: горловой, звенящий, с металлической хрипотцой, совсем не похожий на родную флотскую «авоську».

Следующая мысль оказалась ещё хуже.

Суда по звуку, эти идиоты прислали «Гладиатор»⁈ Куда же я там влезу?

От ужаса Лёха едва не перекрестился ракетницей. Вместо этого он вскинул руку и бабахнул в небо первым сигналом. Звук ушёл кругом, почти пропал вдали за тёмной кромкой деревьев, потом снова вернулся. Лёха выстрелил второй раз — и слева, над полем, вдруг вспух ответный огонёк.

— Точно флотские придурки, — выдохнул Лёха и бабахнул в плачущее дождём небо оставшимся патроном. — Больше летать некому в такую погоду.

Разбираться было некогда. Он рванул к фонарям.

До второго он добежал зло, быстро и почти без дыхания. Сорвал тряпку, огонь открылся. Немцы завозились в траве беспокойнее: видимо, почувствовали, что их административная карьера вступает в авиационную фазу. Лёха, не снижая скорости, метнулся к третьему фонарю, поскользнулся, выругался, снова побежал и сдёрнул тряпку уже на чистом упрямстве.

Когда он возвращался ко второму, звук наверху изменился. Мотор сбросил обороты, захрипел ниже, ближе, и тёмное небо внезапно стало очень занятым.

Из темноты к фонарю выкатился странный самолётик.

Он был похож на «Гладиатор», у которого оторвали нижнее крыло. Длинные ноги шасси, высоко расположенное крыло, нелепая, почти птичья посадка — машина довернула чуть в сторону, подпрыгнула, ловко притормозила и замерла метрах в десяти от фонаря. Винт продолжал молотить на холостых, гоняя по полю мокрый воздух и остатки Лёхиного здравого смысла.

Лёха рванул к самолёту.

Пилот в передней кабине повернул к нему лицо, скрытое очками и темнотой, и что-то заорал. Смысла было не разобрать, но общий перевод получался простой: быстрее, идиот, быстрее.

— Спасибо, неизвестный герой, — пробормотал Лёха, хватаясь за узкую железную лестницу, приваренную к борту. — Хоть один человек в этом цирке понимает, что пассажиры могут быть не только добровольные.

— Сколько места то привалило! Жаль, «Опель» пришлось бросить. Шикарный был вариант, — мелькнуло у Лёхи, пока он оглядывал свалившееся на него богатство.

Задняя кабина оказалась не кабиной, а британским издевательством над понятием «пассажирские места». Имелась узкая лавка и крошечная полка ближе к хвосту, которую человек с крепкими нервами мог назвать третьим местом.

Лёха первым подхватил водителя. Тот попытался выразить протест, но связанный человек, которого ночью несут к неизвестному самолёту, вообще редко бывает убедителен. Лёха с трудом запихал его на заднюю полку, утрамбовал ногами и проворчал:

— Ничего, родной, тебе не привыкать. Ты сегодня званием только до багажа дотянул.

Водитель мычал и таращил глаза, будто хотел сослаться на Женевскую конвенцию.

— Не бузи, — сказал Лёха. — Флот её явно не читал. В части пассажирских перевозок уж точно.

Пилот отчаянно махал руками, требуя заканчивать погрузку и взлетать до того, как вся Нормандия заинтересуется ночной ярмаркой с огнями.

— Сейчас! Всё брошу и улечу! — огрызнулся Лёха. — Суки! Если вы и второй раз без меня отчалите, я потом лично вас на реях развешу!

Он вцепился в гауптмана. Главный экспроприатор был тяжёл, пьян, мокр и совершенно не помогал эвакуации собственной персоны. Лёха с натугой допинал его до борта, загнал по лестнице, втолкнул в заднюю кабину и утрамбовал на пол, как особо важный мешок с немецким самомнением.

Следом он запрыгнул сам.

Места сразу не стало. Совсем. Впереди пилот авиакобылы что-то отчаянно показывал руками, гауптман пытался брыкаться снизу, Лёха сидел боком, коленом утверждая в гауптмане верховенство британской инженерной мысли.