300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 44

В полумраке лестничной площадки, у служебной двери, оберст занимался оккупацией в частном порядке. Он прижал к стене вчерашнюю медсестру, одной рукой держал её за запястья, вторая рука уже залезла ей под платье с таким деловым видом, будто проверяла складские остатки французского имущества.

Медсестра боролась молча. Не потому, что сдалась, — просто в доме, где полно немцев, крик был бы не просьбой о помощи, а способом перевести частную трагедию в групповую.

Лёха перехватил явно полезный портфель в правую руку. Оберст же был вредный, живой и совершенно лишний. Всё это требовало немедленного исправления.

— Ну вот, — тихо прошептал Лёха себе под нос. — А лечение уже почти закончилось без осложнений.

Он перехватил портфель поудобнее и начал спускаться.

Очень тихо — как человек, который не хочет ввязываться в историю, но поганая история уже влезла в его жизнь. Пыхтела, сопела и держала девушку за разные интересные места.

— Что вам надо⁈ — взревел оберст, даже не оборачиваясь. — Вон отсюда! Немедленно!

Потом всё-таки резко кинул взгляд назад.

И застыл.

Перед ним стоял ещё один оберст. То есть почти он сам, только моложе, злее и в его же форме, которая, надо признать, сидела на незнакомце заметно хуже.

— Обер-лейтенант! Мой китель… — в изумлении взвился оберст. — Моя фуражка! Что вы с ней сделали⁈ Она же сшита на заказ! Мой Железный крест…

— Рад, что вам понравилось, — сказал Лёха. — А то я боялся, что плохо сидит.

Оберст сделал шаг к нему, багровея.

— Вы!..

— Йа-йа, — согласился Лёха по-немецки и от всей души огрел его портфелем. — Ферфлюхте швайн.

Портфель оказался вещью полезной не только для немецкой отчётности. Внутри хрустнули очки, звякнуло что-то металлическое, и немецкие бумаги обрели вид, плохо совместимый с секретностью. Оберст покачнулся, но остался стоять на ногах.

Следующие несколько секунд борьба была безобразной, тесной и совершенно лишённой спортивного благородства. Лёха бился портфелем, локтями, коленями и рычал все слова на немецком языке. Оберст рычал в ответ, пыхтел и пытался одновременно убить Лёху и не помять фуражку, забыв про достоинство.

Достоинство первым покинуло поле боя.

Они рухнули на лестницу. Портфель отлетел, фуражка покатилась вниз, сапоги Лёхи предательски скользнули по ступеням. Оберст оказался сверху — тяжёлый, злой, волосатый и пахнущий табаком, вином и административным превосходством.

Его пальцы сомкнулись на Лёхином горле.

Лёха хрипел, вцепившись в эти лапы, пытаясь оторвать их, ударил пару раз немца в кадык.

Оберст только обиженно хрюкнул, как крупный хряк, которому наступили на родословную.

— С-с-с-ука… — хрипел Лёха. — К-к-каз…

Воздух в лёгких кончался. Коридор темнел. Где-то далеко, в ушах, тоскливо и упрямо тикала «Омега».

И тут оберст вдруг дёрнулся, застыл на миг, закатил глаза и рухнул на Лёху всей своей немалой немецкой массой.

Секунду он ещё хрипел, словно пытался оформить собственную смерть по правильной ведомости, потом обмяк окончательно.

Лёха, ругаясь шёпотом, выбрался из-под тылового отдела вермахта и увидел медсестру — бледную, растрёпанную, с выбившимися волосами и кислородным баллоном в руках. Судя по вмятине на оберстском затылке, тот только что внёс значительный вклад в освобождение Франции.

Баллон дрогнул в её пальцах.

— Я… — сказала она и не договорила.

Лёха потрогал горло, сипло вдохнул и посмотрел на неё с укором.

— Мадемуазель… кто ж так бьёт? Надо же было предупредить. Я бы убрал голову с траектории.

Лёха попробовал найти пульс оберста для прекращения всяких военно-медицинских дискуссий. Сомнений не было. В мире стало на одного дохлого оберста больше.

— Контрольный лечебный осмотр. Вскрытие показало, — хрипло сказал он. — Пациент умер от вскрытия.

Они замолчали.

На лестнице лежал труп оберста. Внизу валялась фуражка, сшитая на заказ. Рядом притих чужой портфель, на горле у Лёхи саднили следы чужих пальцев, а впереди, судя по всему, снова начинался совершенно не лечебный этап приключений.

Она заметила фуражку у стены, тёмные пятна возле перил и оберста, лежавшего слишком неподвижно для человека с таким званием, — и снова побледнела.

— Нас всех расстреляют, — сказала она.

Голос у неё был ровный, но руки дрожали. Она сжала пальцы в кулаки, разжала, потом снова сжала — будто пыталась вручную удержать себя на месте.

Лёха поморщился. Обстановка была хуже некуда и при этом предельно понятна: труп, кровь, украденная форма, свидетельница и почти полное отсутствие времени.

— Не всех, — прохрипел он. — Каждого пятого или даже седьмого. Кто-то должен лечить немецкий геморрой.

Медсестра развернулась к нему и уставилась в ужасе.

— Извини, других цифр нет, — сказал Лёха. Он тоже ещё плавал в адреналиновой накачке. — Ну, может, каждого десятого.

Она закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула и открыла их уже другими. Страх никуда не исчез. Просто теперь он стал работать.

— Если его найдут здесь, повесят весь этаж, — сказала она.

Её взгляд зацепился за китель на Лёхе, за Железный крест, за портфель в его руке — и страх на лице сменился другим выражением. Той злой, отчаянной практичностью, которая приходит к людям, когда бояться уже поздно, а делать что-то надо немедленно.

— Все должны видеть, что оберст ушёл сам, — сказала она уже тише, но твёрдо. — Живой. При форме. С портфелем. По срочному делу. Такое уже было несколько раз.

Она перевела дыхание, посмотрела на него сверху вниз и вдруг едва заметно улыбнулась.

— Вам идёт немецкая форма. Похожи на клоуна в цирке.

Лёха тоже попытался улыбнуться, но горло тут же напомнило ему, что немецкие пальцы не относятся к лёгким лечебным процедурам.

— Тогда, конечно, немцы поверят, — прохрипел Лёха и кивнул на тело. — А с этим что будем делать?

Вопрос был задан почти спокойно, но её пальцы снова дрогнули. До этой минуты оберст был врагом. Теперь он стал уликой. А улики, в отличие от врагов, имели мерзкую привычку оставаться именно там, где их уронили.

Улыбка медсестры погасла.

Лёха вздохнул.

— Ладно, этот господин тоже уезжает. Только менее самостоятельно.

Он присел рядом, взял оберста за плечо, попытался сдвинуть и тут же поморщился. Покойник оказался тяжёлым, солидным и совершенно не желал помогать международному осложнению.

— У него есть машина?

— Была, — глухо сказала медсестра. — Уехала вечером в город. С водителем и адъютантом.

Лёха поднял глаза.

— Великолепно, — сказал он. — То есть придётся тащить этого кабана на себе.

Он снова ухватил оберста под мышки, попробовал сдвинуть и тут же отпустил. Немецкий начальник при жизни, возможно, был человеком подвижным, но после смерти окончательно перешёл на пассивное сопротивление.

— Тяжёлый, гад, — сказал Лёха. — Чем они их только кормят?

Медсестра стояла у стены, прижав пальцы к губам. Потом убрала руку и заговорила так тихо, будто слова сами по себе могли привлечь караул.

— У госпиталя есть грузовичок.

Лёха замер.

— Маленький. Для белья, продуктов. Иногда для раненых. Или умерших…

Она осеклась, но поздно. Слово уже повисло между ними, полезное, страшное и совершенно практическое.

— Водить умеешь?

Она не сразу ответила. Потом неуверенно кивнула.

Лёха прищурился.

— Это «однажды трогалась с места» или в смысле «доедем куда-нибудь»?

— Я справлюсь, — сказала она сердито.

Лёха нахлобучил фуражку на уши, поправил китель, взял портфель так, будто родился с правом портить жизнь подчинённым, и выпятил подбородок. Чужая форма сидела не идеально, но в темноте, при злости и достаточной наглости могла сойти за немецкую власть.

Он вдохнул, поморщился от боли в горле и рявкнул уже совсем другим голосом:

— Шнель, французишес медхен! Рейх не ждёт, пока вы учиться бегать!

Медсестра замерла и очень выразительно посмотрела на него.