300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 40

Дальше всё пошло не по плану. Вик зло кричал в микрофон, пытаясь снова развести пары и уйти в набор высоты, но бой уже сорвался в тесную свалку. «Спиты» крутились у самой воды, немцы же потеряли высоту и порядок, и в какой-то миг ведомый Вика попал под пушечную очередь. «Мессер» кувыркнулся через крыло и исчез в Ла-Манше, будто серое море просто взяло его обратно.

Бой отнесло в сторону от «Свордфишей». Лёха увидел, как бипланы снова вытягиваются к северу, и в тот же миг по носу его «Спита» ударила очередь — коротко и сухо. Стекло пошло мутными каплями. Гликоль. Мотор ещё тянул, но уже обречённо, с каждым оборотом всё глуше. Потом кашлянул, задрожал и смолк.

Лёха выровнял машину, развернул её к ближайшей воде и пошёл вниз на планировании. Ла-Манш лежал впереди серо, ровно и очень близко.

«Спит» коснулся воды почти ровно.

Почти — потому что море не считало себя обязанным быть спокойным. Машину сначала мягко подбросило, потом ударило так, что у Лёхи щёлкнули зубы. Винт хлестнул пену, кабину обдало волной, и весь прекрасный английский истребитель мгновенно превратился в очень дорогую консервную банку и начал медленно уходить в воду.

— Мой новенький самолёт! — Лёхе почему-то до слёз стало жаль своего «Спита» под номером 13.

Он выругался уже без вдохновения, отстегнулся, толкнул фонарь и выбрался наружу, пока «Спит» медленно становился подводной лодкой.

Надувная лодка раскрылась не сразу: как всякое казённое имущество в критический момент, она потребовала терпения и нескольких слов, которые в наставлениях Королевского флота почему-то не приводились. Потом крошечный жёлтый плот всё-таки расправился на воде, Лёха с трудом перевалился в него через борт, хлебнул солёной воды, ударился коленом и некоторое время лежал, кашляя и слушая, как рядом с бульканьем уходит вниз его тринадцатый.

Пока он боролся с плавсредством, бой откатился куда-то далеко за горизонт, и чем он закончился, Лёхе приходилось только гадать.

Над серой пустотой несколько раз проходили самолёты — далеко и безлико. Свои, чужие — чёрт их разберёт.

Лёха махал руками и убедился, что личная жизнь одинокого морского офицера никого не интересует.

— Поздравляю, Кокс, — сказал он сам себе, стуча зубами. — Долетался. Теперь ты настоящий моряк. Капитан плавучего предмета, переносимого ветром и течением.

Куда его несло, Лёха не имел ни малейшего понятия. С высоты спасательной лодки мир состоял из волн, мокрого неба и самого Лёхи, которому Люфтваффе наконец устроило настоящую морскую практику.

Волны били в борт, вода лезла внутрь, пальцы быстро становились чужими. Лёха следил только за тем, чтобы не заснуть и не утонуть, потому что выпасть за борт спасательной лодки было бы уже слишком обидно.

К вечеру он увидел буй.

Сначала он решил, что мерещится: из воды торчало тёмное пятно — слишком большое для бочки и слишком наглое для обломка. Лёха грёб к нему долго, сердито и без особой веры в благополучный исход. Плот разворачивало боком, волна откидывала назад, а пятно всё никак не хотело становиться ближе.

Потом из серой воды проступили поручни, лестница и маленькая будка наверху. Теперь это походило уже не на буй, а на железную избушку посреди моря.

Когда пальцы наконец вцепились в мокрую металлическую лестницу, Лёха несколько секунд просто висел на ней, уткнувшись лбом в холодное железо.

— Ну вот, — прохрипел он. — Всю жизнь мечтал попасть на уединённый курорт. Главное — без документов и в мокрых штанах.

Внутри оказалось тесно, сыро, но неожиданно цивилизованно. Железные стены плакали конденсатом, под ногами хлюпала вода, пахло керосином, мокрой краской и чужими носками.

В тусклом свете люка Лёха нашёл спички и с третьей попытки запалил керосиновую лампу. В колеблющемся свете проступила маленькая печка, рядом — открытый ящик с консервами, аптечка на стене, одеяла, какие-то немецкие инструкции и нары, рассчитанные на людей, которым повезло настолько, что они ещё живы, но недостаточно, чтобы оказаться дома.

Лёха втянулся внутрь, захлопнул за собой люк и несколько секунд просто стоял, капая на пол.

Потом с верхних нар донеслось хриплое, испуганное:

— Нихт шиссен!

Лёха резко поднял голову.

Домик оказался уже обитаемым.

На нарах, завёрнутый в одеяло, метался в бреду мокрый, бледный и совершенно невменяемый немецкий лётчик. Он смотрел на Лёху мутным взглядом человека, к которому война явилась даже в спасательный буй.

— Хенде хох и Гитлер капут, — вежливо сказал Лёха и стучащими зубами попробовал выдавить улыбку. — То есть добрый вечер. Номер, я вижу, с подселением.

Первым делом Лёха обыскал немца.

Не из жадности, а из уважения к международным правилам гостеприимства: если в номере с подселением лежит бредящий враг, желательно заранее выяснить, не собирается ли он внезапно выздороветь с пистолетом в руке.

Пистолет нашёлся в кобуре. Удостоверение — в нагрудном кармане. Обер-лейтенант Херо Штибль.

Немец на фотографии выглядел заметно лучше, чем его оригинал на нарах: веселее, бодрее и с выражением человека, который не планирует провести вечер в железной будке посреди моря.

Лёха отложил пистолет подальше, документы сунул за пазуху и занялся печкой. Печка оказалась немецкой, то есть сначала требовала прочитать инструкцию.

Эту часть Лёха пропустил. Печка из мести напустила дыма столько, что оба постояльца дружно закашлялись. Пришлось лезть, открывать верхний люк. Немец пришёл в себя, попробовал сесть на нарах, треснулся головой о низкий потолок и снова провалился в бред.

— Правильно, — прохрипел Лёха, вытирая слёзы от дыма. — Меньше знаешь — чище воздух.

Когда печка наконец согласилась греть, Лёха внезапно понял, что не ел уже вечность. В ящике нашлись консервы. Надписи были немецкие, подозрительные и совершенно неаппетитные. Одна банка после долгой борьбы открылась и оказалась рыбой в масле. Рыба пахла так, будто тоже воевала с тридцать девятого года, но Лёха съел её почти целиком, перепачкав пальцы и с ужасом думая, что расстройство желудка в железной будке будет смертельным аттракционом.

Потом он полез в аптечку.

Коробочки, баночки и пакетики с немецкими надписями не внушали доверия. Наконец нашлась пачка, на которой было написано почти человеческое: Aspirin-Tabletten.

— Ну, если ошибся, извини, брат, — сказал Лёха, вытряхивая пару таблеток на ладонь. — Пурген тоже неплохо помогает при температуре. Правда, тогда тебя придётся выбросить за борт. Не из жестокости, а по санитарным соображениям. Газовая атака в закрытом помещении запрещена Женевской конвенцией.

Он приподнял немцу голову, засунул таблетку в раскрытый рот и влил туда воды из фляги. Немец захлебнулся, закашлялся, замотал головой и попытался возмутиться на всех доступных ему остатках немецкого языка.

— Терпи, — сказал Лёха. — Военная медицина сурова. Особенно когда врач сам не уверен, что только что прописал пациенту.

Закончив со списком первоочередных дел — не утонуть, не замёрзнуть, не быть застреленным жильцом номера и не умереть от немецкой рыбы в масле, — Лёха сел на ящик и задумался.

По всему выходило, такие буи должны были проверять. Не каждый час, конечно, даже немецкая забота о ближнем имела границы. Но раз в два-три дня — наверняка. Значит, рано или поздно сюда придёт катер.

Плен Лёхе совершенно не улыбался. Особенно немецкий — с физическими излишествами и конечной остановкой за колючей проволокой.

Оставался обычный вариант — по-лёхински.

Захватить катер.

Лёха достал браунинг, разобрал его на коленях и принялся чистить, морщась от соли, забившейся куда только можно. Пистолет выглядел сомнительно после знакомства с морской водой. Тринадцать выстрелов. Немецкий пистолет осчастливил его ещё восемью.

— Я дам вам парабеллум! — вслух процитировал Лёха известного персонажа и отложил немецкое гостеприимство подальше.

По мнению Лёхи, шанс был. Небольшой, мокрый, пахнущий виселицей и совершенно безумный — но после сегодняшнего дня и в нынешнем положении Лёха считал его вполне достойным.