300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 37

Потом над побережьем появлялись группы «стодесятых» и «сто девятых» с подвешенными бомбами. Пока бомбы висели под крыльями, немецкие истребители становились тяжёлыми, неповоротливыми и неохотно лезли в бой. Стоило избавиться от груза — и перед англичанами снова оказывались быстрые, опасные машины.

В один из первых дней октября погода стояла отвратительная, моросил дождь, взлётку развезло, но их выдернули на помощь сто сорок пятой эскадрилье из Тангмера, летавшей на «Харрикейнах», и когда Кокс впервые увидел целую стаю беременных «сто девятых», он не сразу поверил своим глазам. «Мессеры» шли с бомбами, заметно потяжелевшие, ленивые на манёвр и совсем не похожие на тех злых шустрых ос, которые обычно норовили вцепиться в хвост.

По всему выходило, что сейчас Кокс и компания устроят им короткую, но познавательную лекцию о вреде беременности в боевых условиях.

Однако немцы тоже не собирались просто умирать красиво. По команде ведущего бомбы посыпались вниз, внося посильный вклад в английское сельское хозяйство и перепахивая поля с немецкой основательностью. Освободившись от груза, «сто девятые» сразу ожили. Ещё минуту назад они напоминали перегруженных почтовых голубей, а теперь снова стали «мессерами» — быстрыми, злыми и крайне неприятными.

Морская эскадрилья схлестнулась с ними всерьёз. Правда, ненадолго. Топлива у «сто девятых» над Англией и так было в обрез, а после броска к цели с бомбами и пары злых заходов пилотам уже приходилось думать не о победе, а о том, как бы не заночевать в Ла-Манше. Немцы собрались группой, резко отвалили на юг и потянули к Франции, оставив за собой дым, ругань в эфире и несколько свежих борозд на английских полях.

«Харрикейны» недосчитались трёх машин. У Лёхи потерь не было, но сразу несколько его самолётов еле дотянули до Солента и после посадки отправились прямиком в ремонт.

Похоже, немцы осознали мощь английских радаров и всё чаще стали заходить через Ла-Манш на малых высотах.

Теперь война дробилась на короткие и быстрые сшибки: разведчик над портом, пара истребителей-бомбардировщиков у доков, группа «стодесятых» над аэродромом, внезапная тревога, опоздавшее наведение, пустое небо.

Флот нервничал не зря. За проливом, во французских портах, оставались катера, баржи и эсминцы: одни готовились перепрыгнуть через сотню с небольшим километров воды от Шербура — или всего тридцать два от Кале, другие должны были их прикрывать.

Чтобы воевать с этим вслепую, требовалась не храбрость, а идиотизм. Адмиралтейство, к счастью, предпочитало расходовать храбрость на дело, а идиотизм беречь для формы, старшинства и парадных инструкций.

Морская эскадрилья, как и почти все эскадрильи Англии, получила не стройный ряд одинаковых машин, а обычный военный набор «сделай сам»: я тебя слепила из того, что было, а потом неделю руки с мылом мыла.

Рядом с новенькими пушечными «двойками», уже с ленточным питанием, стояли старые, заштопанные после ремонта пулемётные «единички». Одни самолёты ещё пахли заводом, свежей краской и надеждой на светлое будущее. Другие — гарью, матерщиной механиков и вновь обретённой второй жизнью. На некоторых свежая краска лежала так бодро, будто сама не знала, что под ней ещё вчера была дыра.

Лёха обошёл стоянку, хмыкнул и сунул руки в карманы. Командование снова выдало не эскадрилью, а мешок деталей с крыльями. Придётся собирать из этого нормальную боевую часть. То есть, как обычно, из английской щедрости, флотского упрямства и чужих недоделок.

Себе, без лишней скромности, Лёха оставил новенькую пушечную «двойку» с лентами. Ведомым, поколебавшись, взял молодого парня с «авосек», а Оболенского отправил ведущим пары на пулемётные «спиты». Оболенский на такую перестановку только пожал плечами: если Кокс что-то задумал, спорить с ним было можно, но обычно бесполезно.

Молодой авосечник, суб-лейтенант с ещё неиспорченной войной физиономией, увидев свой новый пушечный «спит», сначала просто замер от восторга. Потом понял, что это не ошибка зрения, не шутка и не временная галлюцинация от счастья, и начал благодарить Кокса.

— Я вас не подведу, сэр. Вы не пожалеете, сэр.

Через пару минут Кокс уже начал жалеть. Не о самолёте, а о том, что у новичка были голос, ноги и редкая способность ходить следом.

— Так, — сказал он наконец. Терпение у него уже выпускало тонкие струйки пара из-под фуражки. — Неподведение начинаешь прямо сейчас. Карты, навигация, правила радиообмена. И да, мы же флот. Значит, вот тебе ещё флотские сигналы: семафор, азбука Морзе, цветные флаги…

Авосечник просиял: похоже, всё, что приближало его к пушечному «спиту», он принимал за награду.

Кокс ткнул пальцем в сторону штаба.

— У мистера… как его там… мистера Лупа из группы связи возьмёшь таблицы. Не все, — поспешно добавил он, вспомнив размеры флотской любви к сокращениям. — Всё не бери. Там такие тома, что прошлый матрос, который их тащил, уронил один себе на ногу и неделю лежал в госпитале как жертва секретного делопроизводства.

Флот обожал сокращения. У нормальных людей «вижу немца» занимало две секунды. У флота — три буквы, две цифры, страницу инструкции и человека, который потом объяснит, почему все всё поняли неправильно.

Сам Лёха знал из этого богатства ровно столько, сколько требовалось. Он давно сделал маленькую табличку на десяток сочетаний: «вижу», «атакую», «иду домой», «кончается бензин», «стреляют свои» и наиболее часто используемое — «не сейчас, идиоты».

— Вот. Сдашь мистеру Лупу, — закончил он. — Карты, навигацию и радиообмен. Завтра до вечера.

Авосечник побледнел, но сиять не перестал. Видимо, новая пушка в крыле компенсировала даже перспективу быть похороненным под грудой радиоинструкций.

Вторую пушечную пару получили Роже и новичок. Француз летал жёстко, стрелял по-французски — с чувством личной обиды к противнику, — а новые машины избавляли обоих от возни с барабанами.

На этом британская «Испано-Сюиза» в эскадрилье закончилась.

Остальные «двойки» ушли Эрику и Пш-Пшу — с новичками в ведомых. Старые «единички» Лёха собрал в отдельную группу, чтобы ведомым в парах не приходилось догонять более резвые машины ведущих.

Впрочем, окончательный вид списку придал вовсе не Лёха.

— Не надо ставить рядом «единицы» и «двойки», — почти хором заявили механики.

— Это почему?

— На ваших «двойках» пиростартер, на «единицах» старый электрический запуск, — объяснил старший. — Пока со страха вспомнишь, куда катить аккумуляторную тележку, а кому тащить коробку с патронами, война уже начнётся без нас.

Лёха подумал пару секунд и согласился.

Спорить с людьми, которые каждое утро заставляли двенадцать «спитфайров» взлетать вовремя, было бы не командованием, а самоубийством с канцелярским уклоном.

11 октября 1940 года. Ла-Манш между Портсмутом и Шербуром.

К концу первой декады октября, видимо, готовилось что-то грандиозное.

В штабе Лёхе коротко объяснили:

— Полного плана вам знать не положено, лейтенант. Вы вступаете в действие ранним утром.

Оказалось, что сегодня ночью флот и бомбардировщики работают по району Шербура. Возможна активность немецкой авиации, катеров и береговых батарей. Истребители же с рассветом должны быть в готовности и сопровождать «авоськи», которые идут минировать фарватер Шербура.

— Разумеется, сэр. Мне, как обычно, положено погибнуть на основании сокращённой версии.

Штаб быстро посчитал, карандаши заскрипели по карте, и решение родилось гениальное и героическое. Как все штабные решения, оно выглядело разумным ровно до того момента, пока его не попытались воплотить в виде самолётов.

После этого истребителям велели явиться на уточнение взаимодействия со штурмовиками.

Собственно, именно поэтому Лёха с Эриком и пришли обсудить, как будут прикрывать «Свордфиши» над Шербуром, но попали на тренинг пилотов палубной авиации.

Лёха первые десять минут честно держался, потом на правах старшего офицера культурно слинял в курилку, оставив Эрика отдуваться за себя. Вернулся он через полчаса, благоухая сигарами и прекрасным настроением, и с изумлением увидел, как Эрик, вместе с пилотами, стрелками и штурманами авосечников старательно учится разбирать и собирать торпеду.