300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 30

— Понятно, — расстроенно протянул Лёха.

Мужик вдруг ожил. Всклокоченность на его лице сменилась профессиональным озарением.

— Кокс? Тот самый Кокс? Ви писала про вас!

Лёха немедленно понял, что романтика кончилась и началась Флит-стрит.

— Нет, — сказал он, отступая. — Это другой Кокс. Ненастоящий. Учебный.

— Господи, я должен взять у вас интервью! Всего несколько вопросов! О ваших победах, о Черчилле, о ваших женщинах!

— Про Черчилля спрашивайте у Черчилля, о женщинах я интервью не даю, а мужики мне не интересны, — злобно прошипел Лёха и ускорил шаг.

До мотоцикла он добрался первым. Журналист ещё успел выскочить на улицу, размахивая руками и вопя:

— Коммандер Кокс! Народ должен знать!

Лёха вскочил в седло, дёрнул кикстартер и с огромным удовольствием услышал, как его Триумф рявкнул в ночи.

— Народ должен спать! — крикнул он в ответ.

Мотоцикл сорвался с места. Флит-стрит осталась позади вместе с интервью, Америкой, Ви и мужиком, который ещё долго махал вслед, вероятно, надеясь, что герой всё-таки передумает и вернётся рассказать о личной жизни.

Лёха не передумал.

Военное ограничение скорости в двадцать миль в час Лёха, конечно, видел и даже мысленно отдал ему честь, но дальше поступил как человек, которому очень надо было домчать из Лондона в Ли-он-Солент.

В городках он сбрасывал газ, потому что светомаскировочная щель вместо фары показывала не дорогу, а мрачную догадку о ней; зато на пустых участках ярко-синий аппарат ревел мотором и бодро нёсся вперёд, оставляя позади изгороди, белёные столбики, возмущённые свистки полисменов и пешеходов, которые при виде флотской авиации на двух колёсах заранее становились частью обочины.

Лёха открыл дверь, вошёл, шлёпнул перчатки на стол и только потом заметил светлые волосы, разбросанные по его подушке.

Он застыл.

«Лили!» — в ужасе забилась мысль в мозгу.

Из-под одеяла донёсся сонно мурлыкающий голос:

— Кокс, проклятый изменщик… Я тебе самолёт привезла, а тебя всё нет и нет.

Джеки, гонец авиационного счастья, разметалась поперёк его кровати так уверенно, будто дом, подушка, одеяло и весь Ли-он-Солент были выданы ей по служебной необходимости. Светлые кудри расползлись по подушке, одна рука свисала вниз, и даже сонное выражение лица обещало, что утром Кокса будут будить с большим трудом.

Лёха медленно повернулся и тщательно запер дверь на замок.

После этого проверил ставни на окнах.

Потом ещё раз замок.

«Вряд ли Рыжая в час ночи сидит в засаде с огнемётом», — подумал Лёха, прислушиваясь к тишине за окном. — «Значит, шанс дожить до утра с комфортом есть и немаленький».

Потом подумал о… впрочем, не так уж важно, о чём именно он подумал, когда человеческая жизнь устроена слишком сложно для одного лейтенант-коммандера.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Они были разные.

Четыре новых «Спита» с обычными восемью «Браунингами» стояли аккуратные, свежие, ещё не успевшие как следует пропахнуть войной. На них всё выглядело слишком прилично: краска, фонари, панели, колёса. Такие самолёты было жалко сразу отправлять в бой.

Ещё четыре «Спитфайра» прибыли после ремонта, с чужими кодами, временными номерами, аккуратными заплатами, мелкими дефектами и выражением опытных служак, которых чинили, приводили в порядок и наконец сплавили флоту с облегчением. Эти машины уже не строили из себя девиц на выданье. Они честно сообщали всем своим видом: сначала подтянете всё, что возможно, и не задавайте глупых вопросов.

Зато ещё четыре машины Лёха облазил сверху донизу.

Потом ещё раз.

Стоявшие рядом Эрик с Роже сияли как начищенные самовары, наполненные шампанским.

Каким образом провернулись жернова бюрократического произвола, сказать было невозможно. Нормальная английская бюрократия таких подарков живым людям не делала, уж тем более живым морякам.

Чтобы Коксу обломилось аж четыре новейшие пушечные машины с ленточным питанием и ста двадцатью снарядами на ствол, это уже казалось чудом. Лёха подозревал, что тут не обошлось без участия «Навал Интеллидженс», причём в каком-то особенно тайном и противоестественном смысле.

Именно из-за этих четырёх машин у механиков лица были одновременно счастливые и подозрительные.

Лёха провёл ладонью по крылу ближайшей пушечной машины, дурацки улыбаясь.

Счастье продолжалось недолго. Почти до ланча.

Оно, как всякое военное счастье, только успело блеснуть свежей краской, выставить напоказ красивый бок, пообещать победу, ордена и большие неприятности для Люфтваффе, как над аэродромом завыла сирена.

На секунду всё будто споткнулось. Механики замерли с ключами в руках, лётчики рванули к машинам, а недоеденный обед полетел в траву под крыльями. Ложки жалобно звякнули о миски, кто-то на бегу выругался, и через миг возле стоянки спокойно лежали только примятая трава, брошенная еда и вой сирены.

Потом с запада, со стороны воды, донёсся низкий, ровный, неприятно уверенный гул.

— Воздух! — заорал кто-то у края стоянки.

На стоянке начался припадок хорошо организованной паники.

Люди бежали к самолётам, от самолётов, лезли под крылья, носились вокруг колёс и винтов. Колодки выдёргивали руками, выбивали ногами. Кто-то махал флажками.

Лёха вскочил на крыло, провалился в кабину, как камень в колодец, и пристегнулся.

— Контроль, это «Флот», — бросил он в микрофон, пока пальцы сами находили ремни. — Что у нас?

В наушниках захрипело, треснуло и родило нервный голос:

— Низколетящие двухмоторные цели над Солентом. Направление Саутгемптон — Портсмут. Поднимайтесь немедленно.

— Спасибо, очень вовремя, мы стараемся, — зло сказал Лёха.

Мотор схватил не сразу. На вторую попытку «Мерлин» кашлянул, плюнул дымом и пошёл, быстро набирая злое, густое рычание. Винт размазал мир за капотом. Земля, люди, машины, трава, море за краем аэродрома — всё сразу стало дрожащим и ненадёжным.

Лёха глянул вправо.

Эрик уже завёлся. Роже, высунувшись из кабины, что-то орал механику, а тот отвечал ему с таким выражением лица, словно хотел прибить француза. Новички суетились в кабинах машин.

— Группа, взлёт со стоянки! В сторону пролива! — Лёха придал своему голосу отсутствующее спокойствие.

«Не побились бы на взлёте», — мозг кидал мысли со скоростью пулемёта, пока руки привычно выполняли свою работу.

Машины пошли с места почти одновременно, расходясь неровным веером, чтобы не сойтись крыльями. Трава рвалась под колёсами, хвосты поднимались, винты тянули вперёд, и один за другим «Спитфайры» отрывались от земли, вытягиваясь к проливу.

И тут над водой показались «стодесятые».

Они шли низко, нахально и страшно быстро, растянутой, хищной вереницей. Серые двухмоторные машины резали воздух над Солентом, прижимаясь к воде так, будто море было их родным аэродромом. Солнце блеснуло на остеклении, на крыльях, на тёмных крестах. Под брюхом висели бомбы.

Лёха почувствовал, как внутри стало холодно.

«На бреющем подошли, и радар не увидел», — со злостью подумал Лёха, заставляя свой истребитель набирать высоту и скорость.

«Стодесятых» было слишком много. Они тянулись вдоль Солента длинными неровными группами, не выше сотни-другой метров над водой. Штук пятьдесят, не меньше. Против них у Лёхи было всего двенадцать взлетевших «Спитфайров», поднятых со стоянки в спешке, без нормального строя и без высоты.

Красивого или просто правильного боя быть не могло.

Лёха ненавидел лобовые атаки. Особенно против «стодесятых», у которых в носу стояла целая мясорубка из пушек и пулемётов. Но высоты не было, скорости не хватало, а за спиной оставался Саутгемптон.

— Группа! — коротко кинул он в эфир. — Это «стодесятые»! В лоб не лезть! Заходим под углом! После прохода — правый разворот над островом. Бить вдогон, снизу-сзади!

Первая атака вышла короткой, злой и до неприличия неуютной.