"Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Родс Кейт - Страница 313

— Если пожилого мужчину тянет к молоденьким женщинам, это вовсе не значит, что он готов потерять голову до такой степени, чтобы затащить в постель собственную внучку. Твой дед заслуживает хотя бы простой справедливости.

— Сожалею, но папочкин кредит доверия в моем банке исчерпан. А вот бабулины акции разом взлетели вверх. Может быть, именно поэтому она и превратилась в желчную, вечно всем недовольную старуху — из-за того, что дед все эти годы путался с молоденькими? Готова спорить на что угодно, что Джекки у него была не единственная. Ха! Знать бы, сколько еще не известных мне тетушек рассеял он по Балтимору!

Тайнер потянулся за «Молсоном».

— Послушай, мне ведь сейчас почти столько же лет, сколько было твоему дедушке, когда ты была подростком, верно?

— Ну… где-то так.

— Тогда что бы ты сказала, если бы я признался, что моей нынешней подружке всего двадцать пять?

— Ты же говорил, что она тоже адвокат! — возмутилась Тесс.

— Говорил. Ну и что — нельзя быть адвокатом в двадцать пять лет?

— Ну-у… это совсем другое дело.

— Почему?

— Потому что она старше. Потому… черт. Никогда не поверю, что вы с ней занимались любовью.

— Нет, сегодня не занимались. Но только потому, что это наше первое свидание. Я слишком джентльмен, чтобы затащить в постель женщину, с которой только что познакомился. Или ты решила, что мы с ней не занимались сексом только потому, что я инвалид?

— Конечно же нет, — как можно решительнее отрезала Тесс… хотя, если положить руку на сердце, именно это она и имела в виду. Естественно, пожилые мужчины занимаются любовью, и инвалиды, бывает, тоже, но вот пожилые, да еще к тому же инвалиды, как Тайнер, — вряд ли. Она вдруг смутилась до слез, не зная, куда девать глаза, — в точности как если бы ее родителям пришло в голову обсуждать при ней свои постельные дела.

— А если честно, Тесс?

— Ладно, ладно, каюсь — именно это я и подумала. Но я пьяна в сосиску. Так нечестно — допрос, когда свидетель находится в состоянии опьянения, законным не является. И показанием не считается. — Тесс со смехом протянула ему руки, чтобы он надел на нее воображаемые наручники, и с удивлением заметила, что они дрожат.

— И потом — ты забыла о Китти, — покачал головой Тайнер, делая вид, что не замечает этого. — Сколько лет, по-твоему, ее нынешнему дружку? Совсем зеленый, верно? Насколько я знаю, все ее приятели ей в сыновья годятся.

— Это не одно и то же. Папочке уже перевалило за шестьдесят, а она была совсем девчонкой. И потом — она ведь работала на него! Мне плевать, что у нее нет к нему никаких претензий. У меня есть! Если бы ты знал, что я сейчас чувствую! Я его любила! И вдруг оказывается, что он совсем не тот, кого я знала! Я не могу больше любить его! Господи, как бы я хотела, чтобы эта самая Джекки Вейр — Сьюзан Кинг — Мэри Броуди никогда не переступала порог моего дома!

Ее отчаянный крик разорвал ночную тишину так же отчетливо и резко, как громкий выхлоп автомобиля. Неподалеку хлопнуло окно, и из соседнего дома до них донеслось чье-то недовольное ворчание.

— Слушай, ты потише, — предупредил Тайнер. — Это тебе все-таки не Хэмпден, знаешь ли.

— Угу, и не Роланд-парк, хотя готова поспорить, что ты уверяешь всех, что так оно и есть, — буркнула в ответ Тесс. Она вдруг почувствовала, что ей смертельно надоела вся эта идиотская иерархия Балтимора. Да вот взять, к примеру, близлежащие кварталы: обитатели Роланд-парка свысока поглядывали на тех, кто жил в Тукседо, а те, в свою очередь, задирали нос перед обитателями Эвергрина, в то время как его жители содрогнулись бы при мысли, что их можно спутать с уроженцами Хэмпдена. Ну, а чувства хэмпденцев были бы жестоко оскорблены, если бы кто-то принял их за обитателей Ремингтона, которые презрительно фыркали при одном только упоминании Пигтауна. И так снова и снова, слой за слоем, до самого дна. Стоить только упомянуть, что живешь на Роланд-авеню, на самом берегу реки, и тут же последует вопрос: а на каком — на нравом или на левом? Глупые люди, честное слово! Ну, какая разница?!

— Знаешь, ты права в одном, — проговорил Тайнер, когда вокруг наконец снова воцарилась тишина.

— Да ну? Неужели? Интересно, в чем?

— Ты слишком много выпила. Так что лучше оставайся у меня — переночуешь в свободной спальне. Не то к допросу в состоянии опьянения добавится еще и вождение в состоянии опьянения. А это уже преступление.

— Странно, почему? По-моему, и то и другое одинаково опасно.

Река Патапско ранним утром так и манила к себе обманчивой чистотой и свежестью, которую не портили даже плававшие на ее поверхности несколько масляных пятен. И хотя Тайнер накануне заставил Тесс дать слово никуда не уезжать до вечера, она решила махнуть на все рукой и свернула в узкую протоку, где, как она точно знала, ее вряд ли кто потревожит. Она знала, что другие любители гребли, в отличие от нее, предпочитали проплывать под низкими мостами. Естественно, они рисковали, поскольку в этом случае грести приходилось, съежившись чуть ли не в три погибели и низко нагнув голову, да еще вдобавок цепляться за сваи, чтобы не унесло течением, зато это считалось намного шикарнее. И уж конечно гораздо круче.

Спала Тесс плохо. Неимоверное количество выпитого накануне пива, весь этот сумасшедший вечер, дурацкая чужая постель, напомнившая ей, как редко ей до этого приходилось ночевать не у себя дома, сыграли свою роль. Естественно, ей случалось иногда спать в чужом доме, но те случаи, когда она действительно спала, можно было пересчитать по пальцам.

К тому же Джонатан Росс отыскал ее и здесь. Ночные кошмары всегда знают, где тебя найти, а этот не давал Тесс покоя вот уже почти целый год. Вначале ей просто снилось, что Джонатан куда-то летит. Позже, непонятно почему, сон изменился: Джонатан вставал, стряхивал с рукава невидимую пылинку и обращался к Тесс. Теперь, мертвый, он стал куда приятнее, чем был при жизни, но вовсе не потому, что со временем она несколько романтизировала его образ — во всяком случае, так казалось самой Тесс. Слишком хорошо она помнила его — самовлюбленного, заносчивого, ничего не желающего знать, кроме своей работы, блестящего специалиста, сразу почему-то терявшегося, стоило ему только столкнуться с реальной жизнью. И его настроение, которое вечно менялось, точно погода в мае, она тоже не забыла. В последнее время в их отношениях появилась трещина, с каждым днем становившаяся все шире, но у Тесс и в мыслях не было винить в этом одного Джонатана. Будь он жив, возможно, она до сих пор беспомощно трепыхалась бы, словно бабочка в паутине, глядя, как Джонатан разрывается между ней и своей невестой, не зная, как выпутаться из этой ситуации. Джонатан так и не повзрослел… да ему не особенно и хотелось этого. Подсознательно он страшился ответственности, а Тесс, всегда страшившаяся своей собственной взрослости, охотно брала на себя роль няньки.

Самое же странное то, что после смерти Джонатан стал до омерзения добродетельным. Он поучал ее, издевался над ней и наставлял ее на путь истинный… Правда, Тесс мало что помнила из того, что он говорил. Но каждое появление Джонатана долго еще преследовало ее, точно тяжкое похмелье, в висках тупо пульсировала боль, словно напоминая о том, что в следующий раз она обязана вести себя лучше — даже когда Тесс толком не помнила, в чем же она провинилась.

Нельзя бояться правды.

Впереди опять показался мост. Но вместо того, чтобы сильным толчком отправить лодку вперед, Тесс уцепилась за сваю, прислушиваясь в гулкому шороху шин над головой, где по мосту сплошным потоком неслись машины. Конечно, если бы Тесс интересовала лишь правда, вряд ли бы ее потянуло заняться сначала журналистикой, а потом стать частным детективом. Ее дело — собирать факты, а истину пусть ищет кто-то еще.

Правда была в другом — стремясь быть честной даже с собой, Тесс неохотно призналась, что ей страшно нравятся те небольшие обманы, к которым ей приходится прибегать благодаря работе детектива. Ее лицензия как бы давала ей право морочить людям голову, не причиняя при этом особого вреда — иначе говоря, делать то, что в журналистике строжайше запрещено. Конечно, если допустить, что на свете вообще бывает безвредное вранье. Такая крохотная, симпатичная ложь. Интересно, а в самом деле — бывает ложь, которая во благо? Или мы просто тешим себя, уверяя, что белое однозначно лучше черного?