Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 122

– Почему?

– Потому все всегда упирается в человека. Везде. И мой папа окружил себя небольшим кругом доверенных лиц, не слушая более никого. Что фатально. Верить своему окружению в принципе – грубая ошибка. Доверяй, но проверяй.

– Хорошо. – примирительно произнес Моррис. – И вы, как я понимаю, хотите это изменить?

– Да.

– Вы ведь даже не наследник.

– Есть разные способы. – уклончиво ответил я.

– Вы хотите провести революцию сверху? – наконец, спросил Уильям, сам не веря в то, что это спрашивает.

– Ну что вы? Какую революцию? Нужно просто очистить Авгиевы конюшни. А потом их отремонтировать, проведя свет, воду и канализацию.

– А как же перемены в обществе?

– Общество меняется не от деклараций и актов, а от лишнего куска мяса на столе. Сытые дети – вот дорога в будущее. Экономика – это база. Понимаете? База. Поэтому от экономики и нужно идти, а не от идеализма гегельянского толка.

– Но дом нельзя построить, если не воображать его себе. Идея необходима.

– Согласен. Необходима. Но идею нужно выдвигать от реальности, но никак не наоборот. Например, классовая борьба, которая так популярна у социалистов. Это допустимо только если ты гегельянец, а не материалист, и у тебя некий дух управляет массами. Ибо класс так‑то это просто условное обобщение для удобства статистического учета. У него нет и не может быть сознания и общих интересов. Он дискретен и насквозь противоречив. Настоящая же борьба идет между властными группировками, которые агрегируют все этажи социума.

– Вы еще скажите – между нациями.

– Если нациями, как учетными единицами в статистике – нет. Это бред. А если какая‑то властная группировка сумела установить контроль за доминирующей группой какой‑то нации, то… тут есть что обсуждать. И да, мы снова возвращаемся к государствам…

Уильям Моррис скривился.

Когда‑то давно он был натурально анархистом, но сейчас – нет. Годы вынудили трезветь и переходить к более разумной и прагматичной позиции.

Да, идеи социализма в голове сидящего напротив него аристократа, были… странными, если не сказать больше. Но чего он хотел от человека, который стоял в шаге от трона державы, лишь немного уступающей размером Британской империи.

Впрочем – неважно.

Все неважно, кроме того, что аристократ, сидящий перед ним, держался магистральной идеи улучшения положения рабочих и крестьян. Да, совсем иначе, нежели он представлял себе. Но логика в его словах имелась. Здравая. Житейская. Да и вообще – любопытно все складывалось. И с этим дворцом, и с этим великим князем…

Я же… я ведь навел справки о том, кого приглашаю. И готовился к этому разговору. Твердо зная, что Уильям не входил ни в какие сеточки, ибо его отовсюду выдавливали «системные социалисты».

Да, странно.

Да, не очевидно.

Но насколько я мог судить по сведениям о нем, Уильям был достаточно амбициозен для того, чтобы клюнуть на эту наживку… на эту пригоршню наживок…

[1] Уильям Моррис (1834–1896) – английский архитектор, дизайнер, художник, поэт, писатель‑фантаст (фэнтези), переводчик, социалист (достаточно радикальный), теоретик искусства, близкий к течению прерафаэлитов. К концу жизни имел компанию с 4–5 тысячами фунтов ежегодной прибыли, то есть, был вполне состоятельным человеком. Именно из его трудов вырос не только Толкиен, а почти вся современная «эльфятина».

Часть 3

Глава 5

15 февраля 1894 года. Санкт‑Петербург

– Милый, ты свежие газеты читал? – спросила Мария Федоровна, входя к супругу.

Он ничего не ответил.

Он спал.

Задремал, и никто не стал его будить. Проблемы со здоровьем сказывались все сильнее. Он сдавал на глазах. Слуги просто прикрыли его пледом.

– Милый! – настойчиво повторила императрица.

– А? – просыпаясь и потирая ладонями лицо, спросил император.

– Ты газеты свежие читал?

– Я их уже три дня не читаю. Профессор Преображенский сказал, что это улучшит мое самочувствие и пищеварение. А что‑то случилось?

– Понимаешь… вчера, в День Святого Валентина некто отправил пяти сотням уважаемых людей Великобритании, Франции, Германии и Австро‑Венгрии анонимные телеграммы. В них была лишь одна строчка: «Все вскрылось».

– Что вскрылось? – не понял Александр III.

– Каждый из чиновников подумал что‑то свое в силу личных прегрешений и ума.

– Ну подумал и подумал. Ты зачем меня разбудила‑то? – потянулся он и зевнул.

– Восемнадцать чиновников застрелились, семьдесят девять подали в отставку или подались в бега. И тот же день итальянских бульварных газетенках, что гоняются за дешевыми сенсациями, опубликовали списки тех, кому отправили эти телеграммы. Задаваясь в конце вопросом: «Интересно, у кого из них есть совесть?»

Александра III похлопал глазами, переваривая.

– Из‑за какой‑то телеграммы восемнадцать человек покончило с собой? – в шоке переспросил он.

– В чинах, который эквивалентен нашему пятому классу или выше.

– Кошмар! И кто это сделал?

– У тебя есть сомнения? – криво усмехнулась. – Я полагаю, ни у кого в Европе нет сомнений в том, как зовут этого шутника.

– Боже правый! Неужели наш Жорж?

– Его шутки стали убивать…

– Как же меня это все достало! – воскликнул император, вставая. И сразу же заохал. – Вот что ему неймется⁈ Мерзавец! Он же знает, как мне плохо! Он добить меня хочет? Щенок!

– Милый, не нужно слишком нервничать. Не все так плохо.

– Он убивает людей ради потехи!

– Они все не любили Россию.

– Что⁈

– Я поглядела список по Германии. Он отправил телеграмму только тем, кто открыто негативно высказывался против нас. Будем считать, что сынок просто сказал свое «фи», а их совесть не вынесла такого!

– Ты уверена?

– Это лучший удар по ненавистникам России, который я видела. Жаль, что канцлер и министры выжили. Если бы он смог шуткой свести в могилу и их – я бы ему аплодировала.

– Это бессердечно, – покачал головой Александр. – Так нельзя, милая. Да и это едва ли богоугодно.

– А ненавидеть нас сердечно?

– Милая моя Минни… ты серьезно?

– Да.

– Давай спросим у Константина Петровича. Пусть нас рассудить.

– Не получиться, – погрустнела Мария Федоровна. – Полчаса назад обер‑прокурор Святейшего Синода Победоносцев Константин Петрович скоропостижно скончался. Записка только пришла. Я из‑за нее и зашла.

Император широко перекрестился и произнес стандартную в таких случаях формулу. А потом спросил:

– От чего?

– Сердце не выдержало.

– Боже… лучшие люди уходят. – покачал он головой.

Императрица же просто протянула ему газету. «Новое время». Утренний номер.

– Что это?

– Суворин опубликовал мерзость, которая вышла в Италии. Кто решил там полить столпы нашей русской литературы помоями. Да, сам Суворин это все решительно осуждает, но сам текст… он его зря опубликовал. Мне сказали, что Константин Петрович умер за чтением этой газеты.

Император опасливо на бумагу поглядел, но брать не стал.

– А что там такого?

– Там три заметки. Первая называется «Совесть древнего лицемерия», в которой некий Василий Кроликов называет Льва Николаевича Толстого старым лицемером и завистником. Который всю свою жизнь, пока мог, занимался безудержным развратом. Человеком, которого родная жена величает «животным». Лгуном и лицедеем, что прятался от кредиторов на войне, проигравшись в хлам и охотно стрелял из пушек по англичанам. Сейчас же, когда сила природного естества его оставила, он стал нести всякую околесицу, пытаясь войти в историю ни как величайший в истории развратник и совершенно падший человек, что на каждый станции соблазнял случайную женщину, и проигрывал состояния, ввергая близких в отчаяние, а как великий старец, мудрец, истинный проповедник добра и света. Злом‑то и пороком здоровье более заниматься не позволяет.