Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 104

Мгновение спустя раздались новые щелчки, уже тише, это плавно спускали курки, снимая револьверы с предварительного взвода.

– Я смотрю ваши люди чуть что хватаются за оружие. – заметил он входя.

Никак это не комментируя, я положил на столик небольшой двуствольный пистолет, который незаметно держал на коленях под столом. Так, что входящий его не видел, но мог с ходу получить пули в пузо.

– Оу… – растерянно произнес он, глядя на оружие.

– Оружие – друг человека.

– Вы опасаетесь покушений?

– Прошу прощение, но если Отто желает что‑то передать, то говорите открыто. – ушел я от ответа и переменил тему.

– Отто?

– На вид вам около пятидесяти лет. Может быть, более, но не шестьдесят. Усы типичные для служак старой прусской школы. У тех, кто лоялен лично Вильгельму усы в другом стиле обычно. Я ошибаюсь?

– Интересное рассуждение, – произнес собеседник и оправил усы.

Я молчал и внимательно на него смотрел. Тот явно колебался. Наконец, Теодор хмыкнул и произнес:

– Отто просил передать, что он в силу возраста редко посещает театр и безмерно вам благодарен за возможность, наблюдать отличную игру из дома.

– Рад, что мог порадовать учителя.

– Учителя?

– Я учился у Отто фон Бисмарка здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

– Мне говорили, что вас обучал англичанин. Неужели он был так впечатлен им?

– Едва ли, – вежливо улыбнулся я. – Мои родители Отто ненавидели, а англичанин презирал. И в те годы, признаюсь, меня больше вдохновляла Великобритания. Скорее даже Англия. Согласитесь, тот факт, что этот клочок земли сумел создать самую большую империю в истории человечества – вдохновляет любого, кто не увлечен детскими грезами.

– Это какими же грезами?

– Ну как же? Если человек в юности не увлекается либерализмом или социализмом – у него нет сердца. Идеи‑то их за эмоции берут. Впрочем, с годами это проходит.

– Не у всех, – усмехнулся Теодор.

– Не у всех, – я охотно с ним согласился.

– Вы разочаровались Англией из‑за либерализма?

– Отнюдь, нет. Я просто понял, что старая Англия ушла, а эта пожирает сама себя, разлагаясь и распадаясь, как гниющий труп. Вы знаете, что творится в британских закрытых школах для аристократов? Мне рассказали. Там натуральный Содом и Гоморра. Впрочем, иного и быть не могло. Что еще могли породить люди, которые построили свое величие на пиратстве, работорговле и наркоторговле?

– А Франция?

– Да все то же самое, хотя и в несколько меньшей степени. Старая Франция мне близка и понятна. Новая, где‑то с Людовика XIV – нет. И чем ближе к нашим дням, тем больше это «нет». Исключая, пожалуй, Наполеона Бонапарта. Сейчас она довольно сильно напоминает лакея туманного джентльмена. Стоит такой президент с подносом и полотенцем и постоянно спрашивает через пролив: «Чего изволите?»

– Это довольно странно слышать от русского великого князя, – осторожно произнес фон Холлебен.

– Даже приватно? Неужели все кривляются?

Он развел руками, уклоняясь от ответа.

– Хотя… Вы ведь понимаете, Теодор, весь этот наш конфликт никак не связан в сущности с враждой России и Германии? Нашим странам нечего делить. У нас общие жизненные интересы и общие враги. А конфликт упирается в затянувшийся скандал между домом Гогенцоллернов и домом Ольденбургов. Не более. Глюксбурги – это кто? Чистокровный германский правящий дом Дании, ветвь Ольденбургов. А мы, кто? – улыбнулся я. – Понимаете? Если предположить, что Екатерина I была не немкой, то я на девяносто восемь процента германец. Если допустить ее остзейское происхождение, то более чем на девяноста девять. Найти более чистокровного германца среди собственно германской аристократии – та еще задачка. Так что, Теодор… Я, без всякого сомнения, русский великий князь, но конфликт этот сугубо внутренний, германский. Братья поругались из‑за тридцати трех квадратных метрах на болотах.

– Там побольше будет земли, – вежливо улыбнулся Теодор.

– В масштабах наших держав – это несущественно. Существенно то, что мы как бараны сошлись и никак не уймемся. Да. Не только из‑за этого. И нашему дому трудно простить поведение Отто во время последней войны с турками. Мы помогали вам, как могли, объединить Германию и получил в ответ… предательство.

– Германские интересы…

– Германские? – перебил я его. – Английский вы хотели сказать? Или объясните мне, в чем заключался германский интерес семьдесят восьмого года в той земле.

Холлебен где‑то с минуту молчал, после чего осторожно произнес:

– Отто фон Бисмарк считает это ошибкой.

– Возможно, но он никогда не признает ее публично.

– Такова политика, – развел руками посланник.

– Такова цена глупости. Я еще могу понять англичан с французами. Но вы… – покачал я головой.

– Понять?

– Да. Англия и Франция – это вырожденцы. Что в них осталось от могущества древних готов и сарматов? Вы никогда не думали о том, откуда взялось это «бремя белого человека» и прочие расовые теории, дескать, они – лучшие люди, а остальные ничтожества. И чем дальше от них, тем хуже. Теории все эти весьма глупы и ненаучны, но даже если их принять во внимание, все получается наоборот. Ибо там, в степи, ковался дух и сила. И чем дальше мы от нее – тем слабее.

Теодор промолчал.

Нахмурился, но промолчал.

– Знаете, если Германия и Россия объединили свои усилия, то полушарие бы упало нам в руки. Именно поэтому и французы, и особенно англичане прикладывают все усилия, к тому, чтобы этому помешать. Мои родители уперлись, словно бараны. Вильгельм им под стать.

– Это неожиданно слышать…

– Да бросьте, – перебил я его. – Россия и Пруссия за всю историю воевали лишь один раз. И в том случае Елизавета скорее обслуживала австрийские и французские интересы, чем действовала в интересах России. Все остальное время со времен Петра Великого мы дружим и сотрудничаем. Мы настолько переплелись, что наш этот разрыв, словно по живому тупым ножом резать.

– Понимаю, – осторожно произнес Теодор.

– Не понимаете… – снова перебил я его. – Мы словно часть единого целого, разорванное обстоятельствами и эпохами. Раз за разом тянемся друг к другу. А потом начинаются новые обстоятельства и новые идиоты… – я покачал головой. – Впрочем, Теодор, все что я сейчас сказал: мое частное мнение. И в случае чего – я все буду отрицать. Обсуждать такие вопросы я не уполномочен.

– Ваше императорское высочество, это просто частная беседа!

– Зачем вы врете? – усмехнулся я. – На ближайшей станции же телеграмму отобьете. Так что, прошу меня оставить. Я и так сказал лишнего. И не хочу, чтобы Отто или тем более Вильгельм как‑то навредили через мои слова родителям или державе. Повторяю – я все буду отрицать. Мы поздоровались. И вы пошли дальше, прогуливаться по вагону.

– Разумеется, – кивнул Теодор, вставая. – Рад нашему знакомству.

– Взаимно.

С чем он и вышел.

Я же усмехнулся. Отто хотел театр, Отто получил театр. Представляю, что сейчас у этого бедолаги творится в голове. И как забурлит в других головах… и не только головах… обожаю грибы, особенно дрожжи…

Часть 2

Глава 7

11 августа 1893 года. Нью‑Йорк

– Когда умолкнут все песни, которых я не знаю, – мурлыкал я себе под нос знаменитую песенку. Ту ее часть, которая крутилась в фильме «Брат 2». Так‑то самостоятельно я ее никогда и не слышал.

А тут момент подходящий.

Стоял на корме лайнера, потягивал кофе и наблюдал за Нью‑Йорком, что медленно таял вдали.

Статуя Гекаты, кстати, была еще неплохо видна. Да, французы за нее уже взялись, но работ там предстояло непочатый край. Года на два‑три точно. Начиная с банального – утвердить новый образ. Второй раз американцы не собирались подставляться и подошли к вопросу очень основательно.

А я…