Грецкий орешек (СИ) - Вади Ната - Страница 30

Поэтому широко, но очень свирепо улыбаюсь и насколько это возможно томным голосом произношу:

— Хорошо.

Мирослав поднимает одну бровь вверх и наклоняет голову влево, продолжая снисходительно меня рассматривать. В его глазах — лёгкое недоумение, он ещё не понял, что происходит.

Ха!

Как только я снимаю шорты и остаюсь в одних стрингах с высокой талией, он открывает рот в немом шоке. Нижняя челюсть буквально отвисает. Потом я аккуратно запрыгиваю на столешницу и специально немного развожу ноги. Столешница прохладная, и это приятно контрастируют с горячей кожей. Выебистый придурок делает шаг назад и спотыкается о свои же ноги. Но я-то вижу, как он скользит взглядом у меня между ног. Нет, не так... не просто скользит:задерживается там глазами и достаточно шумно сглатывает. Кадык дёргается, и это такая очевидная реакция, что я едва не смеюсь.

Мирослав отводит взгляд и начинает производить возмущённое сопение.

— Ой, а что же ты? — противно сладким голоском говорю я. — Только на словах такой гигант, а на деле не докажешь? — я даже выпячиваю нижнюю губу вперёд, словно в обиде.

Горин хлопает ладонью по столу — звук получается слишком громким, я вздрагиваю так, что чуть не слетаю со столешницы. Потом проводит рукой по волосам — резко, нервно — и шепчет что-то типа«нахрена я вообще припёрся, заведомо говёная идея» .

Да, я солидарна.

Потом мужчина поднимает с пола мои шорты и бросает ими в меня.

— Оденься, — припечатывает он, не глядя.

Я игнорирую его приказ и так и остаюсь сидеть почти голожопая на прохладной столешнице. Понятно, что мой вид слишком откровенен, почти ничего не скрывает, но мне плевать. Пусть смотрит. Пусть подавится.

— А что такое? — деланно ною я. — Не нравлюсь? Ну же, Мирослав, а как жезакрыть гештальт ?

Мужчина наконец-то поднимает на меня глаза, и в них внезапно оказывается столько чего-то до боли невысказанного, что я аж закашливаюсь. Там не про похоть или злость. Про… боль. Настоящую, живую, незажившую. Я в растерянности. Дрожащей рукой беру шорты, но натягивать не спешу.

— Перестань вести себя как шлюха, Наташ, — хрипит он. Голос севший, будто Мир кричал до этого. — Тебе не идёт. И оденься — ещё раз тебе повторяю. Я подожду в комнате, надо поговорить.

Он разворачивается и выходит с кухни, оставляя меня одну. Сижу, глядя ему вслед, и не могу пошевелиться.

Я не знаю и не понимаю, что именно происходит. Что такого могло случиться, что Горин заявляется ко мне ночью, несколько раз повторяет, что у него ко мне разговор. Если он не хочет извиниться за прошлый вечер или опять предложить мне что-то неприличное, то я реально не догоняю, в чём дело.

А ещё, пока я спрыгиваю со столешницы и натягиваю шорты обратно, в голову приходит мысль. Мирослава я не боюсь. Вообще. Поэтому открыла ему дверь, впустила в квартиру, повела себя сейчас дерзко... Ведь последнее я сделала именно потому, что уверена: мужчина не посягнёт на мою честь. Не воспримет всё всерьёз или как реальный призыв к действию.

И пальцем меня не тронет.

Просто, несмотря на то, что прошло уже пять лет, я, как ни странно, всё ещё его знаю. Достаточно хорошо причём. Знаю, что за всей этой маской наглого, самоуверенного придурка скрывается тот парень, с которым я когда-то могла говорить до утра обо всем.

Мне требуется стакан воды и несколько успокоительных вдохов и выдохов — я считаю до десяти, потом ещё раз, — чтобы пройти в комнату, где, как оказалось, Мирослав пытается воевать с пультом от кондиционера и усиленно чертыхается. Пальцы его тыкают во все кнопки подряд, но, увы, безуспешно.

— Он не работает, мастер приедет завтра, — сухо выдаю я, останавливаясь в дверях.

— Понятно.

— Я тебя слушаю, — складываю руки на груди.

— Что, стриптиза больше не будет? — язвит Мирослав, но голос все равно звучит не так, как обычно. — А то если вдруг ещё что-то решишь с себя снять или предложить, дай мне хоть морально подготовиться.

— Горин!

— Ладно, прости, но просто совет на будущее: разучилась пить — так не стоит снова начинать.

— Горин, пошёл ты к черту! Какого хера ты позволяешь себе...

Не успеваю договорить, точнее доорать, как выражение лица Мирослава меняется. Он резко становится серьёзным, собранным, и на одном дыхании выдаёт мне то, что я уж точно не ожидала услышать. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в этой жизни.

— Ты в меня влюблена была с какого курса, а, Наташ? — говорит он тихо, почти спокойно, но я слышу, как дрожит его голос. — Ну, мне чисто, чтобы временные рамки понимать. Хочу понять, когда именно я стал твоейпервой любовью?

Я холодею. Приходится медленно опуститься в кресло, потому что меня начинает мутить. Комната плывёт перед глазами, воздух становится слишком плотным. Горин тяжело выдыхает — шумно, грудью — издаёт какой-то то ли стон, то ли рык и вцепляется в свои волосы, резко разворачиваясь к окну. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи.

Ведь моя подобная реакция лишь подтверждает его слова. Я не смеюсь, не опротестовываю, не кричу, не посылаю его к черту. А нахожусь в шоке от того, что он в курсе именно«первой любви» . Подумаешь, симпатия, это, и так, наверное, было очевидно. Но вот то, что Мирослав был первым, кого я полюбила по-настоящему, в корне меняет дело…

Долбаные Лансковы!

Глава 22

Глава 22

Мирослав

То есть...

Это не прикол, не домыслы Илюхи, а абсолютная правда? Потому что Иволгина сама в ахуе пребывает, но не от того, что я сказал глупость по типу«а я вообще-то знаю, что тебе нраааавился» , а потому что не ожидала, что всё когда-нибудь вот так всплывет. Вон аж села и явно протрезвела.

И ещё блин меня взбесило ее вызывающее поведение на кухне! С ума сошла себя мне предлагать таким образом? Решила показать, какая она вот такая дерзкая и смелая, а я урод моральный? Ну-ну... Да у меня во всем теле как будто что-то нарушилось, сломалось — мне вдохнуть тяжело, я даже жары уже не чувствую. Меня колошматит адово.

Просто... если... это правда по поводу её чувств, а это именно так и получается, значит…

Нет, выходит тогда какой-то полный бред. Нелогично вообще.

— Мирослав, это было сто лет назад, ты серьезно ко мне приходишь с этим сейчас? — подает слабый голосок Иволгина.

Э-э-э, нет, милая, так дело не пойдет. С темы ты не слезешь.

— Ты же знала, как я к тебе относился, — шиплю я, чувствуя, как голос срывается на что-то непонятное. — Получается, что меня мучила и себя что ли? Я не пойму: ты с самого начала влюбилась или...

— Или... — как-то растерянно проговаривает девчонка, потом смотрит на меня и добавляет, будто собираясь с силами: — Ты мне всегда нравился, Мирослав, но... не так... в общем, — она делает глубокий вдох, прикрывает глаза на секунду и выдает отчаянно, — влюбилась я в тебя втот Новый год.

Мне не нужно уточнять, в какой именно. Я и так всё понимаю. Третий курс. Та самая ночь.

— Я же предлагал тебе встречаться, — севшим голосом возражаю ей, но к девушке не подхожу. Боюсь, что если приближусь, то начну трясти её за плечи. — Всю блядскую ночь тебя уговаривал, а ты нос воротила!

— Во мне и в тебе было до едрени фени всякой алкашки, — возмущенно шипит Наташка. Щёки порозовели, глаза сверкают. — Я боялась, что ты не был серьезен. Что, кстати, и было потом доказано.

— Да ты издеваешься? — мой голос срывается, меня начинает подташнивать. В горле пересохло, во рту появился противный привкус. — Кто убежал после кино тогда, а? Я же хотел остаться с тобой наедине, поговорить нормально, без этой вечной...

У Наташки так вспыхивают глаза, что мой запал почти мгновенно теряется. Смотрит на меня как на идиота, разве что у виска не крутит. В её взгляде — смесь злости и какого-то недоумения.

— Это ты издеваешься, Мир. Во-первых, ты в кино снова херачил, я видела, как вы с парнями вискарь доливаете в лимонад.

— Все, кроме меня... — обрываю ее резко.