Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 8

Я откинулся в кресло и вытер пот со лба — выступил, хоть и не жарко.

— Ты как, Петр Алексеевич? — Полоцкий усмехнулся. — Здоров? Или голова закружилась?

— А у вас будто не так было. Тут у кого угодно закружится, — огрызнулся я. И тут же подобрался, выпрямившись. — Ну как — всех я нашел? Этих ваших особых граждан?

— Ну, половину точно. — Полоцкий кивнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на удивление — будто ожидал меньшего. — Глаз у тебя что надо. Сразу видно, не зря в сыскное пошел. А всех даже я не найду. Нечисть — она ж разная бывает. Кто-то как Тришка, а кто-то вроде нас с тобой — не отличишь.

— И волколак, значит, днем — тоже?..

— Тоже. — Полоцкий вздохнул, чуть склонив голову. — Обычный с виду, обычнее некуда. Я, может, и узнаю шагов с десяти — а ты мимо пройдешь.

Я прикусил губу. Правда, конечно, но все равно приятного мало. Впрочем, обижаться я могу и потом, а сейчас голова уже работала сама — привычно, как заведенная.

— Так… А их вообще в городе — сколько? Волколаков этих? Каждый ведь на учете должен быть. — Я подался вперед. — Это, получается, опросить надо — и заодно разузнать, нет ли заезжих господ. Даже у шпаны старшие есть, значит, и у волков найдется — вожак, или как там правильно? Вот его бы взять за шкирку — и тряхнуть как следует.

— Волки — это тебе не шпана. — Полоцкий усмехнулся. Коротко, одним уголком рта — и усмешка вышла уж очень нехорошая. — Но в целом мыслишь верно, Петр Алексеевич, — добавил он уже мягче. — Ими уже люди занимаются. А мы пока на рынке кое-кого навестим.

— Тоже особого гражданина? — догадался я.

— А то как же. — Полоцкий поднял с колен фуражку. — Кто, по-твоему, на рынке дела делает? Днем — люди, а ночью… — Он махнул рукой. — Впрочем, сам увидишь.

Тришка натянул поводья, останавливая коляску у тротуара из уложенных в три слоя мокрых досок. Спрыгнул с козел, подбежал к дверце и рванул ее на себя — с таким усердием, что петли жалобно скрипнули. Потом замер, вытянувшись в свой аршин с небольшим и уставился на меня снизу вверх.

— Дай копеечку!

— Не велено, — буркнул я. — Уйди с дороги, пока не наступил.

Тришка протяжно вздохнул, повесил уши — но сдвинулся, освобождая проход — и мы выбрались.

В переулке у рынка пахло навозом, мокрой землей и чем-то слегка подгоревшим — рядом, за углом, дымилась жаровня с пирожками. Полоцкий взял трость из коляски, поправил фуражку и пошел вперед, похрустывая ботинками по разбросанной под ногами соломе. Я — за ним, на полшага позади, на всякий случай поглядывая, чтобы никому не взбрело в голову проверить содержимое начальственных карманов.

Апрашка со стороны Чернышева переулка — это не центральные ряды, где приличная публика щупает сукно и торгуется за серебряные ложки. Тут все попроще: ряды с обувью и рукавицами, лавки со скобяным товаром, лотки с сушеной рыбой и баранками. Народу поменьше, чем у Садовой, но достаточно, чтобы в толпе потерять кого угодно.

Торговка у ближнего лотка — старуха в цветастом платке, краснощекая, с обветренными руками — поклонилась шагавшему впереди Полоцкому. И, кажется, даже заулыбалась, но завидев меня, вдруг подобрала подол и отступила на полшага, а потом и вовсе спряталась за ящиками, бормоча что-то себе под нос.

— Чего это с ней такое? — Я проводил ее взглядом, но особо всматриваться не стал — некогда. — А кого мы хоть ищем-то, Сергей Иванович?

— Черта. Он на рынке днюет и ночует — может, видел, кто купца задрал. — Полоцкий развернулся и, заметив мою недоумевающую физиономию, пояснил: — Да, тоже существуют. Их тут на Апрашке не один десяток. Кто-то торгует, кто-то по чужим карманам шарится…

— Вроде вашего Тришки?

Я даже оглянулся туда, где за углом осталась коляска.

— Ну скажешь тоже. — Полоцкий фыркнул. — Шиши — они ж не со зла. Просто тащат, как сороки, все блестящее. А черти — вот эти да, натуральное ворье. Встречаются, конечно, толковые, но редко.

— Ну да. Порядочного гражданина чертом не назовут. — Я осмотрелся, прикидывая расклад. Привычная работа — на Апрашке я бывал столько раз, что мог бы ходить с закрытыми глазами. — Если карманника или жулье — это у главных ворот искать надо. — Я указал в сторону Садовой улицы. — Или на центральных рядах — там как раз публика побогаче пасется. Значит, и наш голубчик…

— Он сейчас не высунется — больно рожа приметная. — Полоцкий покачал головой. — К вечеру выйдет, как темнеть начнет. А сейчас где-то тут болтается, с краю.

— Понял. Значит, ищем черта.

Здесь народу было не так густо — хватает, конечно, но видно каждого. Барышни с корзинами, плечистый мужик с закатанными по локоть рукавами — грузит бочку на телегу. Двое приказчиков у лавки курят, переговариваются. Старуха торгует семечками. Нищий у стены в старой солдатской шинели без погон — спит или притворяется.

Я не заметил, как ушел вперед — и теперь уже сам вел Полоцкого, а не он меня. Ноги несли меня привычной дорогой — мимо знакомых лавок, мимо крытых рядов и хромого старика с посудой из жести. Я знал тут каждый проход, каждую щель и каждый закуток, где можно спрятаться. Плыл, как рыба в воде.

И вдруг остановился.

Мужичок на углу. Невысокий, с бородкой, одет просто — в поддевке, латаной на локтях, бесформенных штанах и грязных сапогах из юфти. Картуз, кашне — вроде тех, что любит мелкая шпана, только не броское, серое. Мужичок стоял, привалившись плечом к столбу навеса, и лузгал семечки — лениво, сплевывая шелуху себе под ноги. Ничего особенного. Мало ли таких по Апрашке слоняется — целый день стоят, глазеют, ждут невесть чего.

Я сам не понял, почему взгляд зацепился.

А потом сообразил.

— Вот, Сергей Иванович, — сказал я негромко. — И правда — черт натуральный.

Мы подошли чуть ближе. Шагов с пятнадцати — еще ничего, а с десяти уже стало видно, что лицо не совсем человеческое. Кожа красноватая сама по себе, не загар — откуда загару в апреле взяться? Бородка — как у козла, клинышком, а усов нет. И щетины нет, будто отродясь не росла. Нос — не совсем нос, если присмотреться. Что-то вроде пятака. Широкий, плоский — считай, свиное рыло. А глаза не карие, а совсем черные. У людей таких не бывает.

— Точно, он, — тихо подтвердил Полоцкий. — Васька зовут, а прозвище — Хромой. Только если побежит — не поймаешь. Так что давай осторожно…

Осторожно не вышло. Черт поднял голову. Посмотрел сначала на Полоцкого — и чуть отлепился от столба. Потом на меня — и вытаращился. Глаза стали еще чернее, если такое вообще возможно. Семечки посыпались из ладони.

И не успели они нырнуть в солому — а черт уже мчался прочь.

Я рванул следом, не раздумывая — как срывался за карманниками на Сенной.

— Стой! — крикнул Полоцкий. — Все равно не догонишь!

Это я-то не догоню? Посмотрим!

Васька, хоть и Хромой, бегал и правда что твой заяц. Петлял между лотками, нырял под прилавки, огибал бочки и тележки. Первый ряд — мимо сапожника, мимо скобянки. Черт вильнул влево, я за ним. Едва не сшиб лоток с баранками, и торговка заорала в спину что-то такое, чего в приличном обществе повторять не стоит.

Ну простите, сударыня — такая уж у нас служба.

Васька выскочил на открытое место между рядами — и тут я увидел, как с него слетел сапог. Левый — а за ним и второй, и по доскам настила застучали уже оба…

И правда — копыта. Теперь, когда черт уже не прятался, видно стало и остальное: колени гнулись не в ту сторону, спина сгорбилась, и бежал он уже чуть ли не на четвереньках, то и дело помогая себе руками и чем-то еще — кажется, длиннющим хвостом с кисточкой на конце. Скакал лихо, будто до этого ходил на двух ногах через силу, а теперь наконец вспомнил, как надо — и дал жару.

А я держался с ним наравне, сам не понимая — как. Васька несся так, что обычному человеку за ним и на лошади не угнаться. Копыта стучали все быстрее, мелкая фигурка впереди перемахнула через ящик, не задев, и ушла в узкий проход между палатками. Я — следом, протиснулся боком, выскочил. И увидел спину в замызганной поддевке — куда ближе, чем сам ожидал.