Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 6

— При вас — это как, Сергей Иванович? — Я поднялся следом. — Я на службе или… как это вообще понимать?

Полоцкий обернулся. Постоял немного с каменным лицом — и вдруг заулыбался. Хоть и без особого тепла, но с любопытством. Видимо, чего-чего, а таких вопросов он от меня не ожидал.

— На службе, Петр Алексеевич. На самой что ни на есть действительной государевой службе. Временно прикомандирован — с сохранением чина и довольствия… Устраивает?

Устраивает — не то слово. Я, конечно, для порядка еще немного посмотрел исподлобья, но внутри все пело. Чутье сыскаря, которое за четыре с лишним года не подвело меня ни разу, подсказывало: впереди настоящее дело! Не карманники на Сенной и не пьяная поножовщина по трактирам — а серьезное следствие. Да еще и с целым статским советником, который, похоже, искал себе не просто мальчика на побегушках. И выбрал — вот уж чудеса! — почему-то именно меня.

Хотя… нет, не почему-то. А потому, что я единственный, кто видел волколака и выжил — так что обольщаться тут пока явно не стоило. И кивнул я сдержанно, без особого ликования, будто меня чуть ли не каждый день прикрепляли к тайному ведомству по делам нечисти.

— Довольствие — это хорошо. Но мне бы одеться, Сергей Иванович. От рубашки, полагаю, одни тряпки остались.

— Да, про рубашку я как-то не подумал…

Полоцкий почесал затылок. Неуклюже и совершенно по домашнему. Видимо, чинам такого ранга полагалось думать исключительно о делах серьезных, а уж такие мелочи, как рубашки… Впрочем, долго соображать его высокородие не стал — тут же повернулся к двери и рявкнул на всю квартиру:

— Тришка!

В коридоре что-то зашуршало, потом я услышал шлепанье босых ног по паркету — суетливое и неровное, как только что начавшийся дождь по крыше — и в дверном проеме возникла знакомая физиономия.

На этот раз я разглядел странное создание получше. Ростом оно — то есть, Тришка — оказался повыше, чем показался сначала — где-то в аршин. А может, и в полтора — он изрядно сутулился, будто никак не мог решить, стоять ему ровно, или все-таки опереться на лапы. Нескладные, длинные — чуть ли не по колено! — с тонкими цепкими пальцами.

В самый раз чтобы рыться по чужим карманам.

Вытянутая морда — другого слова я подобрать не мог — чем-то напоминало человеческое лицо, однако нос Тришка отрастил впятеро больше моего, а уши… Здоровенные у него были уши, иначе и не скажешь. Все тело нечисти покрывала короткая бурая шерсть, и из-за которой его можно было бы принять за собаку… или скорее даже за очень странного вида обезьяну.

Правда, обезьяна посимпатичнее будет.

Тришка стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Полоцкого с готовностью — подобострастной, нетерпеливой и слегка плутоватой, как у дворового пса, который точно знает, что за послушание полагается угощение с хозяйского стола.

— Подай Петру Алексеевичу мою рубашку. И сюртук заодно, — скомандовал Полоцкий. И подумав, добавил: — Шинель тоже неси. А то своя у него… прохудилась.

— Сделаю, ваше высокородие!

Тришка умел говорить. Писклявым, резким голосом, похожим то ли на вороний грай, то ли вообще бог знает на что. Правда, умел так себе — подобающее пятому разряду обращение вышло у него скорее похожим на «вашсокродь», и то не слишком разборчиво. Может, оттого, что говорил он уже на ходу, развернувшись и шлепая по полу босыми ногами… ну, или что там у него было?

Я посмотрел на дверь. Потом на Полоцкого.

— Шиш. Самый обыкновенный, — усмехнулся тот. Спохватился — видимо, вспомнил, что для меня это слово пока ничего не значило — и тут же пояснил: — Тришка у меня вроде как заместо прислуги.

— Он… они — шиши — разумны?

— Да кто ж их разберет. — Полоцкий пожал плечами. — Чего-то вроде соображают. Для простой работы годятся, только путают вечно. И тащат все, что не приколочено.

В этом я уже успел убедиться.

Умом Тришка явно не блистал, однако службу свою нес исправно. И даже с огоньком — назад примчался быстрее, чем я успел стянуть с тарелки и дожевать последний калач. Влетел в гостиную, чуть не споткнувшись о порог, и с гордым видом протянул мне скомканную, но явно чистую рубашку и сюртук из темного сукна. Про шинель шиш, разумеется, забыл, зато притащил сразу четыре галстука: два черных, коричневый и еще один такой расцветки, которую я, пожалуй, затруднился бы описать.

— Шинель, — напомнил Полоцкий, — дурья твоя башка.

Тришка моргнул. Посмотрел на галстуки в руках. Потом на хозяина. Потом снова на галстуки, будто надеялся, что среди них каким-то чудом обнаружится шинель. И когда она закономерно не обнаружилась — убежал и через минуту вернулся с моей — побитой, в бурых пятнах.

Полоцкий негромко выругался себе под нос и, вздохнув, сам отправился на поиски. А я принялся одеваться. Рубашка — из мягкой белой ткани, явно не из дешевых — пахла мылом и чужим шкафом. Сюртук оказался чуть коротковат в рукавах — Полоцкий был пониже меня, хоть и покрепче в плечах — но носить можно. Галстук я выбрал черный, единственный приличный из четырех, и повязал. Благо, зеркало в гостиной имелось.

И уже через несколько минут на меня оттуда смотрел вполне приличного вида темноволосый молодой человек, который нисколько не напоминал того, кому сейчас полагалось лежать в покойницкой в подвале Мариинской больницы. Разве что лицо чуть бледное — ну так оно и немудрено, после такого-то.

Закончив с галстуком, я обул поданные Тришкой ботинки, поправил шевелюру и на всякий случай снова глянул в зеркало. Ничего, сойдет. Побриться бы только — за ночь щетина успела отрасти так, будто я не трогал ее дня три, не меньше.

Тришка, который терпеливо дожидался у двери, протянул лапу.

— Дай копеечку!

— Обойдешься. — Полоцкий легонько щелкнул его по торчащему уху. — Иди экипаж готовить. Едем.

Шиш метнулся к двери, но у порога обернулся. Посмотрел жалостливо — и одновременно сердито, будто ему задолжали не крохотную монетку, а целый рубль.

— Дай копеечку!

И удрал, не дожидаясь ответа.

— Вечно клянчит. — Полоцкий надел фуражку. — Ты ему не давай — нечего шишей баловать.

Мы спустились по лестнице — широкой, с чугунными перилами и стертыми каменными ступенями — и вышли во двор. Почище тех, что я за четыре года в сыске обошел не одну сотню, но такой же тесный, колодцем. Обычный петербургский двор, и выглядел он до того нормально, до того привычно, что на мгновение все утро показалось мне долгим и путаным сном.

А потом мы вышли через арку на набережную — и сон не кончился.

Солнце ударило в глаза. После полумрака двора-колодца свет казался ослепительным — я зажмурился и на мгновение остановился, придерживаясь рукой за стену. Полоцкий шагнул вперед — видимо, уже давно привык выходить так каждое утро.

Фонтанка в гранитных берегах искрилась под апрельским солнцем. Слева, примерно в сотне шагов, виднелись клодтовские кони на Аничковом — и по мосту уже тянулась вереница экипажей, крошечных отсюда, будто игрушечных. Справа — дома, дома, бесконечная линия фасадов вдоль набережной. Серые, желтые, бурые, один к одному, как гвардейцы на параде. Напротив, через воду, стояло тяжелое пятиэтажное здание — его я тоже знал, проходил мимо не раз.

Литейная часть. Хороший район, спокойный. Не Сенная и не Лиговка, где мне обычно приходилось бывать по службе. Впрочем — а где еще жить господину статскому советнику?

— Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий обернулся, не сбавляя шага. — Дела ждать не будут.

У тротуара чуть в стороне стояла коляска — некогда черная, а теперь скорее темно-серая. Самая обычная, ничем не примечательная — в меру грязи на колесах, в меру зелени на латунных деталях. По чину Полоцкому полагался экипаж посолиднее, однако его высокородие явно был не из тех, кто любит пустить пыль в глаза. Поэтому же, видимо, и лошадь его возила, хоть и крепкая, но всего одна. И около нее с упряжью возился…

Я не сразу узнал Тришку. Теперь на нем красовался кафтан, перетянутый широким ремнем из кожи — коротенький, будто сшитый на ребенка. Зато сапожищи были здоровенные, такого размера, что шиш запросто поместился бы в каждый из них целиком. Под стать оказались и огромные перчатки, и фуражка на голове. Видавшая виды, потертая по краям, но еще крепкая. Похоже, Полоцкий когда-то отдал слуге свою, и она скрывала физиономию целиком — только нос торчал.